Беккет цепляет пальцами черную ткань, вдавливается в бедро и тянет.

— Черт.

Я откидываю голову к стене и закрываю глаза, сдерживая жжение слез.

— Просто отпусти меня.

С рыком он задирает платье до живота. Потом дергает ткань, пытаясь стянуть ее с моих полных бедер.

— Что это вообще? Как, черт возьми, это снимается?

Я стону.

— Это спанкс. Они нужны, чтобы все мои болтающиеся части были на месте.

— Твои болтающиеся что? — он тянет снова, взгляд безумный. — Нам нужны ножницы!

Голос у него высокий, панический, будто он правда встревожен, и по какой-то причине меня это смешит.

— Беккет, все нормально.

— Это не нормально. Твое тело буквально душат в этом приспособлении. И ты носила это весь день? У тебя могла нарушиться циркуляция крови. — Он снова дергает ткань.

От серьезности его лица и тревоги в голосе меня просто накрывает. Я начинаю трястись от смеха и сгибаюсь пополам, с глухим стуком утаскивая Беккета за собой на пол.

— Ты в порядке? — маниакально спрашивает он, глаза у него распахнуты до невозможного.

Я смеюсь так сильно, что почти не могу дышать. Он так переживает, так волнуется — из-за моего белья, — что это просто абсурд. В ответ я могу выдать лишь фырканье.

Он сталкивает меня с себя и укладывает на спину, готовый… к чему? Делать мне искусственное дыхание? Проводить экстренную операцию по спасению моих «болтающихся частей»? От этой мысли меня накрывает новый приступ смеха.

С выражением чистого ужаса Беккет вглядывается мне в лицо.

— Что вообще происходит?

— Милый, со мной все в порядке, — выдыхаю я, хватая воздух. — Это просто белье.

— Это не белье. — Он снова поддевает ткань пальцем у моего бедра, возмущенно фыркая. — Это камера пыток.

Мы оба разражаемся смехом. На этот раз заваливается он. Лежа рядом, на спинах, мы дергаемся, задыхаемся и хрипим от смеха. Когда наконец удается перевести дыхание, Беккет поворачивается на бок и подпирает голову локтем.

— Зачем, черт возьми, ты это носишь? — Он берет меня за руку и переплетает наши пальцы, ожидая ответа.

Я долго и громко выдыхаю, ощущая, как подкрадывается поражение.

— Я не такая, как женщины на стадионе и на арене сегодня.

Он хмурится, брови сходятся к переносице.

— И что это вообще значит?

— Жены игроков, девушка твоего брата — они все молодые и красивые. В майках им хорошо. Милые, маленькие, с фамилиями своих парней на спине.

— То есть… ты хочешь мою фамилию на своей спине?

— Нет. — Я откидываю голову и стону, глядя в потолок. — Я к тому, что… я не молоденькая девчонка. Эта майка? Если бы я ее застегнула, выглядело бы как палатка. А это платье? Если я не надену спанкс, — я вытаскиваю руку из его пальцев и показываю на живот, — все это будет на виду.

Его руки сжимаются на моей талии, и он издает хищное рычание.

— Сними это.

Я фыркаю, но, если честно, мне уже так надоело носить этот корсет. Он все равно уже сполз, живот открыт, и свою функцию он больше не выполняет.

Я иду в ванную и включаю душ, даже не закрывая дверь. После двенадцати часов под вегасским солнцем мне достаточно.

Я только успеваю встать под струи, подставив лицо горячей воде, как стеклянная дверь открывается, и внутрь заходит Беккет.

— Иди ко мне, — бормочет он, протягивая руки.

— Но ты увидишь все мои болтающиеся части, — наполовину жалобно тяну я.

Он не позволяет мне отступить. Притягивает к себе, крепко обнимает и прижимает губы к моему лбу.

— Тебе не нужно прятать от меня свои болтающиеся части. Ты красивая.

— Это не меняет того, что я чувствую, — бормочу я ему в грудь.

— Я это понимаю. Но можно я скажу, что вижу? Что чувствую? — Он разворачивает меня спиной к себе, опускает лицо мне на плечо и проводит руками вниз по моим рукам. — Ты первая женщина, с которой я хочу проводить часы наедине. Первая женщина, тела которой мне всегда мало.

Теплые губы касаются моей шеи, а руки обвивают талию, лаская ту часть живота, которую я ненавижу больше всего.

— Вот это? Черт. Оно такое мягкое. Мне это нравится.

Грудь сжимается, и мне приходится бороться с желанием оттолкнуть его руку. Это обвисшая кожа, оставшаяся после беременностей. Она мягкая, потому что свободная и никогда не видит дневного света.

— Пожалуйста…

Лишь в этот момент я понимаю, что он развернул меня к зеркалу. Оно запотело от жара, но я все равно различаю его черты и вижу, как он изучает наше отражение под струями воды.