Губы Фостера смещаются на мою шею. Дыхание обжигает кожу. Руки скользят по телу так, будто он изучает меня, пытается запомнить каждую деталь. Он жарко шепчет грязные словечки, но те тонут в потоке собственных тревожных мыслей.

Я должна быть там же, где и он. Мы оба должны лететь к оргазму.

Но в голове всплывает та статья. Цифры и дурацкая статистика, о которой лучше бы мне никогда не знать. Навязчивая идея о невидимом табло, на котором я вот-вот проиграю. И подведу не только себя, но и его.

Запишите Келли штрафное очко: слишком сложно, не стоит затраченных усилий.

Фостер поднимает голову и пытливо заглядывает мне в глаза.

— Все в порядке?

Я тону в этих голубых омутах, все больше поддаваясь чарам. Он закидывает мою ногу себе на бедро, и на секунду мозг все-таки отключается, упиваясь толчками и тем, как его длина скользит внутри меня.

— Так хорошо, — и это чистая правда. Он больше, чем просто хорош. Но голова наотрез отказывается позволить раствориться в нем, просто чувствовать и отпустить все напряжение.

— Ты близко?

— Да, — лгу, не желая его задеть.

Фостер снова целует меня, и я отвечаю еще отчаяннее, пытаясь обуздать мысли и загнать их в тишину.

Его рука скользит вниз, пробираясь между нами, и пальцы находят клитор.

Я зажмуриваюсь и пытаюсь сосредоточиться на ощущениях. На нем. На том, как сбивается дыхание, когда провожу руками по его спине. На силе. На том, как напрягаются и перекатываются мышцы при каждом движении. На звуках, которые он издает, когда член с силой входит в меня.

Но давление никуда не девается. И оно нарастает вовсе не в теле, а в голове.

С минуты на минуту.

Не испорть все.

Дыхание Фостера становится рваным. Он на секунду утыкается лбом мне в плечо, и по всему видно, что он держится на пределе.

Я чувствую эту перемену. Смену ритма. То, как напрягается его тело. Звуки становятся все более гортанными.

И тело мгновенно переходит в режим паники.

Он уже на грани, а я нет.

Горло перехватывает. Я могла бы сказать. Могла бы признаться: «мне нужно больше времени». Могла бы сказать: «кажется, ничего не выйдет». Могла бы попросить: «сделай лучше так».

Но слова застревают в горле, а мозг истошно вопит: не создавай неловкости. Не заставляй его чувствовать себя дерьмово. Не проси притормозить, когда он уже почти у цели. Кто вообще знает, кончишь ли ты в итоге?

Поэтому делаю самое простое. То, что делала миллион раз до этого. Какая теперь разница?

Я намеренно сбиваю дыхание. Впиваюсь ногтями в его плечи. Изображаю, будто на одной волне с ним. Выдавливаю из себя стон, напрягаю все тело и отчаянно надеюсь, что он купится.

Фостер замирает на долю секунды, крепко зажмуриваясь, и его накрывает мощной разрядкой. Он стонет мое имя, словно это одновременно и благословение, и проклятие.

А затем утыкается лицом в шею, полностью теряя контроль.

Я пялюсь в потолок.

Сердце бешено колотится – но от вины, а вовсе не от потрясающего оргазма.

Как выстраивать совместное родительство, если я начинаю с вранья?

Фостер остается лежать на мне, стараясь не давить всем весом. Но он все равно тяжелый и горячий, а сбитое дыхание обжигает кожу. Наконец он поднимает голову, в глазах читается нежность, а на губах играет едва заметная довольная улыбка.

— Тебе хорошо? — на этот раз вопрос звучит куда тише.

Самое время признаться.

Я растягиваю губы в нечто, отдаленно напоминающее улыбку.

— Да.

Он скатывается на бок, увлекая меня за собой так, будто физически не может перестать прикасаться. Обнимает за талию и целует в плечо.

И этот момент был бы идеальным.

Если бы меня не сжирало чувство вины.

В комнате тихо, слышно только, как выравнивается наше дыхание. Его пальцы рассеянно вычерчивают круги на моем бедре. Я рассматриваю его татуировки, пока признание застревает комом в горле.

Пытаюсь убедить себя просто забить. Сохранить все в тайне и забыть.

Он получил то, что хотел.

Уверен, что и я тоже.

Это гораздо проще, чем смотреть, как Фостер уходит, потому что я его так разочаровала.

Никто не пострадал, все отлично.

Вот только пострадал. В том, как тело все еще напряжено и не удовлетворено. В том, как щемит в груди от лжи. В том, как я уже чувствую, как внутри пускает корни глухая обида – не на него, а на саму себя.

И я не позволю этому случиться.

Делаю глубокий вдох и поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него.

Глаза Фостера закрыты, лицо расслаблено, словно он наконец сбросил с себя тяжелый груз, который все это время таскал на плечах.

Живот скручивает узлом.

— Фостер.

Его глаза мгновенно распахиваются.

— Ты не кончила, да?

То, как безошибочно он считывает мой тон, выбивает почву из-под ног.

Я качаю головой. И ненавижу себя за то, что по привычке всегда вру о таких вещах.