— Тут же буквально на каждый день что-то назначено.

— В этом и суть Национальных дней, — отзываюсь я.

Он легонько пихает меня в бок.

— Язва.

Я смотрю на перечень и на то, какой долгий путь еще предстоит пройти, прежде чем доползем до финиша.

— Легко не будет, — я не в силах скрыть ни раздражения, ни смертельной усталости от одной этой мысли.

— Да не может быть, чтобы она хотела отметить все. Ну то есть, глянь на это... — он тычет пальцем в листок. — Что вообще можно делать во Всемирный день канцтоваров?

— Ну, Хейс, мы мастерили собственную бумагу для писем и украшали ее штампами. У меня потом два дня пальцы были синими.

Он смеется, и от этого звука в груди что-то болезненно сжимавшееся наконец отпускает.

— По крайней мере, попадались и простые варианты. День «Дай пять», например.

— Если не считать того, что Скай хлопала по ладоням буквально каждому встречному: по дороге в школу, на обратном пути и даже на занятиях танцами.

Хейс снова заходится смехом, и в этом столько искренности, что тепло разливается по той части сердца, которую всегда будет неодолимо тянуть к нему.

— Какой садист это выдумал? Они что, задались целью свести родителей с ума?

— Поверь, уже на вторую неделю я готова была выследить и придушить автора, но теперь это крест до конца года, так что остается только смириться. Напомни-ка, к чему готовиться завтра?

Смеясь, Хейс прикусывает губу, снова сверяется со списком на холодильнике и только потом встречается со мной взглядом.

— День космоса.

— Потрясающе, как раз чего-то «простенького» мне и не хватало, — качаю головой. — И что, по-твоему, должна делать?

— Купи то сублимированное мороженое. Помню, в детстве в музее я его обожал.

— Ну конечно, я же только и делаю, что по музеям за космонавтской едой бегаю, — я картинно закатываю глаза.

Хейс улыбается.

— Следующий совсем легкий – День братьев и сестер. И Всемирный день смеха.

— К счастью, попадаются и адекватные варианты, — перевожу взгляд на Монро: та сидит за столом, с упоением тянет через трубочку бабл-ти, напрочь забыв о пицце. Гнев на всю затею испаряется, как капля воды на раскаленном песке. — Она выглядит счастливой.

На глаза наворачиваются слезы – Монро рада, а это все, чего я хочу. Чтобы дети были счастливы.

Хейс, должно быть, ловит мой взгляд, потому что негромко произносит:

— Да, она и правда чудо.

Мы берем тарелки и присоединяемся к детям за столом. Хейс устраивается рядом, случайно задевая меня бедром. Разве я не должна была вымотаться до полусмерти? Но стоит ему оказаться так близко, как внутри что-то предательски вспыхивает.

Линкольн откладывает бумаги, и я обещаю проверить их позже. Пока мы едим, он без умолку расспрашивает Хейса о матче. Тот пускается в подробности, и – боже – симпатия становится только глубже, когда Хейс признается, как нервничал, выходя на позицию бьющего в девятом иннинге. Как боялся оплошать и не дать Деккеру добежать до дома, лишив команду победы.

— Но вы же все равно выиграли? — уточняет Лейк.

Хейс кивает.

— Выиграли. Но так везет не всегда. Бывало полно случаев, когда игра шла наперекосяк и именно я вылетал в страйк-аут30.

— «Кольтс», вперед! — выкрикивает Монро, поднимая стакан с бабл-ти.

— Да, Хейс, радуйся. Это триумф, — я кладу руку ему на предплечье.

Хейс поворачивает голову. Наши взгляды встречаются, и на мгновение перед глазами всплывает его образ со времен колледжа, в бейсболке козырьком назад. Образ парня, которого не могла перестать хотеть; того, кто целовал меня в темном углу, заставляя забыть обо всем на свете.

— Спасибо, — голос звучит глухо, будто с трудом.

— Впереди еще много таких дней, ведь ты лучший игрок в лиге, — я стараюсь улыбнуться как можно непринужденнее.

Линкольн тоже поднимает стакан, но, думаю лишь потому, что Хейс – единственный профессиональный спортсмен, с которым он знаком лично. Я-то знаю: в «Кольтс» полно других игроков, от которых Линкольн без ума.

Мы продолжаем болтать о том, как у кого прошел день, а затем Лейк заводит речь о ночевке. Она будет тематической, так что нужно подыскать какой-нибудь наряд в стиле «Изысканной Нэнси»: бижутерию и перьевое боа. А еще купить подарок имениннице – я делаю себе мысленную заметку, понимая, что позже это обязательно надо записать. Мозг и так перегружен, я постоянно что-то забываю.

— Так ты ее отпускаешь? — спрашивает Линкольн.

— Ага, она пойдет, — мы с Лейк переглядываемся и улыбаемся друг другу.

— А кто тогда будет за нами присматривать? — хмурится Монро. — У нас же «День маникюра»! Кто накрасит ногти? Лейк обещала!

Господи, «День маникюра». Просто прелесть. Найти бы того, кто составил этот список, и запихнуть его автору прямо в глотку.

Хейс пристально наблюдает за разговором.