Сплетничали две девушки, и всё бы ничего, да вот имена были знакомые.

По тому, как застыло лицо Маши с поднесённой ко рту ложечкой, я поняла, что она тоже всё отлично слышит.

— А я тебе говорю — у него никаких обязательств нет, — говорила одна, немного растягивая гласные, словно ей говорить было лениво.

— А до меня доходили слухи, что на приёме у Разумовской он глаз не сводил с Балахниной. — отвечала другая.

— Ну и что, что не сводил? Официально-то ничего так и нет. В газетах ни о какой помолвке не писали. — Ложечка звякнула о блюдце. — Я отцу так и сказала, чтобы сговаривался. Недаром же он его начальник, а от помощи в карьере ещё никто не отказывался, да и магия у нас с ним куда ближе.

— И тебя не смущает, что он бастард?

— Это сейчас наоборот плюс. Отца его, конечно, сослали, но род-то древний. У нас-то фамилия тоже не уходит в глубину веков, прадед мой ещё коров пас, это же дед за геройство дворянство получил. Поэтому таким, как мы, надо друг друга держаться.

Девушка замолчала, стало слышно, что она отпивает из чашки. Молчали и мы с Машей, интересно же, что ещё скажут.

И дождались:

—Я уверена, что кто-нибудь породовитее на мне не женится. А тут, посмотри: он молод, хорош собой, и не беден. Не за старика же мне идти. Если папенька с ним сговорится, я и думать не стану, сразу соглашусь. Представляешь, как зазвучит: Анастасия Алабина…

Девица мечтательно вздохнула и тут же чавкнула, откусив пирожное, — и я искренне, всем сердцем пожелала ей подавиться.

Я перевела взгляд на Машу. Лицо подруги было застывшим, как будто неживым.

Её половинка ягодной корзиночки так и лежала на тарелке. Маша смотрела на эту ягодную половинку, но видела, кажется, совсем не её. И я уже кляла себя последними словами за то, что затащила её именно сюда, именно сегодня.

— Маш. — Я накрыла её руку своей. — Маша, перестань.

Она подняла на меня глаза, в них стояли слёзы.

— И допивай своё какао, — твёрдо сказала я. — Я точно знаю, что шоколад помогает лучше любого носового платка.

За соседним столиком наконец прекратили обсуждать матримониальные планы и перешли сплетни о каких-то неизвестных нам с Машей знакомых, периодически хихикая.

— Маш, — сказала я тихо, наклонившись через стол. — Ты ведь сама знаешь. Настоящее всегда выдерживает такие вот штормы. Настоящему они не страшны — оно с честью проходит любое испытание.

— А если оно не настоящее, Даш? — Она посмотрела на меня больным, беспомощным взглядом.

— А если не настоящее, — я задумалась всего на секунду, — то зачем оно тебе вообще? Это всё равно что вместо вот этого, — я кивнула на пирожное, — грызть вон то, что в витрине.

Маша удивлённо моргнула:

— Так оно же из папье-маше.

— Вот именно. — Я улыбнулась ей как могла мягко. — Если чувство не настоящее, оно как пирожное из папье-маше. Красивое, а есть невозможно.

Маша помолчала. А потом вздохнула — и в этом вздохе уже было меньше слёз.

— Поехали, — сказала она.

— Поехали.

В карете она вдруг повернулась ко мне.

— Даш… скажи честно. Ты ничего не сделала, чтобы та девица поперхнулась?

— Нет, конечно, — ответила я с самым невинным лицом. — Честное слово. Я просто об этом подумала.

— Ох, ничего себе мысли у тебя какие сильные! — И Маша наконец рассмеялась.

Но я видела, что грусть в её глазах никуда не делась, только спряталась поглубже. И мне до боли захотелось, чтобы всё наконец наладилось. Чтобы не осталось сомнений — кто прав, а кто нет, кому можно верить, а кому нельзя. Ведь именно в такие времена и становится ясно, чего стоит каждый из нас.

Горенки встретили нас тишиной.

Мы долго стучали в калитку, прежде чем за ней послышались шаркающие шаги.

Открыла пожилая женщина с серым, осунувшимся лицом.

— Мария Григорьевна дома? — спросила я.

— Дома-то дома… — Женщина запнулась. — Да только не добудиться её.

— Что значит — не добудиться?

— А то и значит. Утром вчерась пришли будить, а барыня спит. Кличем, трясём, а она спит и не просыпается. Дохтур сказал… — она перекрестилась, — магическая кома.

Глава 27

В доме пахло ладаном. В курильницах жгли полынь — я знала, ею отгоняют злых духов, — и запах дыма тянулся по коридорам, вызывая желание почесать нос, и я уже два раза еле сдержалась, чтобы чихнуть. У дверей спальни сидел священник, чуть поодаль стоял доктор с растерянным видом человека, исчерпавшего все свои знания. А у окна с убитым лицом стоял Анатоль Разумовский, и даже его брюнетистые кудри казались выцветшими.

Увидев нас, он вскочил.

— Дарья Николаевна. — Он шагнул навстречу и перевёл взгляд на мою спутницу. — Мария Викентьевна… Здравствуйте. Простите, что встречаю так. Беда у нас.

Анатоль кивнул в сторону дверей, за которыми, видимо и располагалась опочивальня графини Марии Разумовской.

Не дав нам и слова сказать, Анатоль продолжил: