— Вчера к обеду Машу обнаружили, очнуться не может, как царевна из сказки. Доктор клянётся, что все жизненные процессы в порядке, дышит ровно, сердце бьётся, а очнуться не может.

Доктор оживился и подошёл к нам.

— С её сиятельством и вправду всё хорошо, нет никаких причин волноваться, — заявил он. Вот только реакция Анатоля была такой, что я бы на месте доктора, лучше бы промолчала.

— Так идите и приведите её в чувство! — почти что выкрикнул он.

Доктор снова стал растерянным.

— Душа её ушла, а назад дорогу найти не может. — неожиданно густым басом сказал, до этого молчавший, священник. — Ушла далеко, вот и не просыпается она.

Я достала из ридикюля сложенный листок.

— Анатолий Григорьевич, я получила от Марии Григорьевны записку. Она звала меня приехать. Я не могла вырваться раньше — только сегодня. — Я протянула ему письмо. — Вы не знаете, что она хотела мне сказать?

Он покачал головой, пробегая глазами строчки.

— Не знаю. Сам приехал лишь вчера вечером, как известие получил. — Он вернул мне листок, и в глазах его мелькнула надежда. — Значит, она хотела вам что-то сообщить. Теперь и не узнать…

— А может, и узнать, — сказала я. — Скажите, к ней кто-нибудь приезжал в последние дни?

— Да вроде нет. Все говорят, что нет.

Я попросила позволения расспросить прислугу. Анатоль распорядился, чтобы нам отвели комнатку, и я приглашала каждого из слуг по одному. Кучер, горничные, кухарка, садовник — все как один разводили руками. Никто не приезжал. Ничего странного не было. Никого не видели.

И я уже почти отчаялась.

Последней вошла молодая женщина, за неё, держась за юбку, прятался ребёнок, — мальчонка лет пяти.

— Простите, госпожа, — она поклонилась, прижимая к себе сына. — Малыша оставить не с кем, у меня нынче выходной, муж работает, вот и взяла с собой. Вы уж не серчайте.

— Ничего страшного, — улыбнулась я.

И тут Маша, к моему удивлению, откуда-то выудила леденцового петушка на палочке. Присела перед мальчиком на корточки, протянула леденец и спросила — просто, между делом:

— А ты вчера не видел, малыш, не приезжал ли кто к барыне?

Мальчонка ухватил петушка, сунул в рот и важно кивнул:

— Видел.

Я даже дыхание затаила.

— Видел? — переспросила Маша. — А кого же ты видел?

Мальчик надул щёки, выпятил живот и прошёлся по комнате вперевалку — точь-в-точь как пингвин, важный и круглый.

— Дядя, толстый такой, важный.

Я переглянулась с Машей, вот тебе раз, взрослые не видели ничего. А ребёнок — вот он, видел. И описал так, что ошибиться было трудно.

— А он на карте приезжал? — спросила я, опустившись рядом.

Мальчишка кивнул, посасывая петушка.

— На карете было что-нибудь нарисовано?

Мальчишка закивал так усердно, что петушок едва не вылетел изо рта.

Оказалось, что на дверце кареты красовался знак, и если мне удалось правильно всё понять, то знак этот был непростой, герб империи.

Я попросила женщину позвать к нам хозяина.

— Анатолий Григорьевич, скажите, а кто в окружении его императорского величества — круглолицый, круглый, с этакой важной походкой?

Он даже не задумался.

— Так это камергер новый. Бельгард Александр Карлович.

А я задумалась, неужели Николаша был прав. Камергер его императорского величества. Человек, которого не видел никто из взрослых в доме, — а пятилетний мальчишка увидел и описал в точности.

Я посмотрела на Анатоля Разумовского. Любопытно насколько он отчаялся, чтобы позволить мне сделать кое-что.

— Анатолий Григорьевич. Позвольте мне попробовать её разбудить.

Он уставился на меня так, будто я предложила «отколупать» луну с неба. Но по всей видимости отчаяние было не меньше изумления, — и потому, помолчав, он неожиданно кивнул.

Я вошла в спальню, Мария Разумовская и вправду была похожа на спящую царевну. Лицо было спокойное, и как будто бы даже помолодевшее.

Маша вошла вместе со мной, Анатоль тоже пристроился на подоконнике, напряжённо наблюдая за мной. Я подложила под голову Марии Григорьевны сложенную пелёнку, чтобы не намочить подушки. Налила в стакан воды.

И, склонившись над водой, прошептала тот наговор, что дал мне Аверьян Вяземский, — слова получились легко, хотя я специально не заучивала.

А потом плеснула этой водой ей в лицо, и умыла, проведя ладонями по лицу, повторив наговор ещё раз.

И сначала ничего не происходило, а потом у нас с Машей чуть сердце не выскочило из груди.

Разумовская вздрогнула всем телом. Поднялась. Глаза распахнулись, белые, страшные, одни белки, дыхание сорвалось в хриплый вдох, взгляд заметался по комнате. А потом этот слепой взгляд остановился на мне. Она протянула руки, будто хотела что-то сказать, — и без сил рухнула обратно на подушку.

— Что это было? — выдохнула Маша. — Очнулась и опять?..