Мне очень не хотелось гасить этот свет в её глазах. Маша всю жизнь перекладывала решения на мою, как она выражалась, «светлую голову», и я давно с этим смирилась, но было одно, чего я переложить на себя не могла, — её сердце.

— Маш, — сказала я как можно мягче, — он мне нравится. Правда. Но он Алабин. И вчера он сидел в этой комнате, пока его дядя предлагал мне то, о чём я не могу тебе рассказать. И Лев об этом знал. И молчал.

Маша опустила глаза.

— Я не говорю «нет», — добавила я. — Я говорю «не торопись». Дай мне посмотреть на него сегодня. Если он сохранил то, что отличало его от его отца в прошлом, то, я первая буду рада видеть его твоим женихом.

Маша вспыхнула:

— Женихом! Что ты сразу про жениха?!

— А ты как думала! Нельзя всем в обществе показать, что вы встречаетесь, и не дать намёк на будущую свадьбу.

— Ладно, — согласилась покрасневшая Маша, а потом тихо спросила, — А если он не тот?

— А если не тот, я всё равно тебя не неволю, — вздохнула я. — Я тебе не маменька и не государь. Просто очень тебя прошу: не отдавай ему сердце до того, как он покажет, чего оно стоит.

Маша помолчала, потом кивнула и мы, дождавшись тётушку спокойно позавтракали. Больше Льва не обсуждали, обсудили только что будет на обед.

А у меня было ещё одно важное дело.

Я дала себе слово, что съезжу в храм. И не потому, что вдруг сделалась особенно набожной, а потому, что после всего этого «морока», мне отчаянно хотелось поговорить с представителями чудес одобренных, тех, которые испокон веков верят и призывают верить в того, кого никто никогда не видел, но когда становится по-настоящему страшно, все обращаются именно к нему.

***

Я выбрала маленькую церковь неподалёку, непохожую на те богатые приходы, куда ездил весь свет, чтобы себя показать, а тихую, скромно расположившуюся в стороне от шумных улиц. Народу в будний день здесь было немного: две старушки у подсвечника, да женщина в тёмном платке, убиравшая накапавший со свечей воск, что-то тихо бормоча себе под нос.

Я вошла, и первое, что меня поразило, — здесь не было ни единого артефакта.

Я уже так привыкла к ровному магическому свечению, что было везде и практически стало частью и моей жизни, что забыла, что может быть светло и без магии. Десятки свечей перед образами горели каждая по-своему, и пламя их дрожало и волновалось, то ли от сквозняка, то ли ещё от чего-то мне непонятного.

И я, маг огнедержец, ощутила это пламя как что-то близкое и родное, но при этом совершенно мне неподвластное. Я могла бы загасить вырвавшееся пламя, могла зажечь в ладони шар огня, вызвав своё пламя, а вот эти маленькие свечные огоньки жили сами по себе, и были они сильны сами по себе.

И от этого мне вдруг стало спокойно.

Здесь не могло быть морока. Я не знала это точно, но откуда-то во мне родилась эта уверенность. Тут нельзя было заморочить человека так, чтобы он забыл, что ты вообще приходил. Нельзя было показать коридор, которого нет. Тут всё было ровно тем, чем казалось, и эта простота оказалась тем, что действительно было реальным.

Я поставила свечу за Алёшу, за Александра. Постояла, не умея молиться как следует, — той девочки, Даши, в чьём теле я жила, этому учили, а вот меня нет, и я просто стояла и думала о брате, запертом в Таганской тюрьме, и о том, что обязательно его оттуда вытащу. И о том, что, наверное, в такой же только невидимой тюрьме находится и император, и его тоже надо вытащить и не допустить чтобы свершилось непоправимое.

— Не молится барышня, а думает, — раздался сбоку негромкий старческий голос.

Я обернулась. Рядом стоял священник, старый, сухонький, лицо его было всё в морщинах, но глаза были молодыми, правда цвета у глаз не было, как будто бы они выцвели так, что они казались почти прозрачными. Смотрел он на меня так, как будто бы всё про меня знал. А может так оно и было.

— Простите, батюшка, — сказала я. — Я не умею как следует.

— Бог не считает, складно ли просят, — сказал старик. — Он слушает, о чём.

Я не нашлась, что ответить, и он, помолчав, добавил, глядя на ровный ряд свечей:

— Тревожное у вас лицо, барышня. Будто свет увидели, а на душе темно.

Я насторожилась. Слишком уж в точку священник попал.

— Видела, батюшка, — осторожно сказала я. — Много чудного в последнее время вижу. И всё гадаю, правда это или нет.

Старик пожевал губами.

— Крещёная? Дай погляжу. — И вдруг глаза у священника засияли белым светом, я поспешно опустила глаза, подумала, что так и ослепнуть можно. Как так? Магии в нём не было ни капли, я бы почувствовала, а глаза сияли.

— Крещёная, — довольно заключил батюшка, глядя на меня своими прозрачными глазами, в который никакого свечения уже не было. — Вот только креста твоего не вижу.

А я вспомнила, что и не было у меня никакого креста. Паучок вот был, а крестика нет.

— Из приюта я, батюшка, и не помню, чтобы крестик-то был.

— Пойдём-ка со мной, — и священник быстро, так, что я еле за ним поспевала, пошёл в сторону выхода. Там остановился около прилавка, за которым сидела полная, пожилая женщина.