Маша очень старалась не отводить взгляд, и именно поэтому я поняла, что она знает.

Я взяла её за руку:

— Маша, ты веришь мне?

Подруга кивнула.

— Тогда пообещай, что ты не станешь приносить им никакие клятвы, и пока меня не будет никуда не влезешь.

— Почему тебя не будет? — Маша впервые сначала разговора стала той самой Машей, а не влюблённой магиней. Вернулся и взгляд, и живость лица.

— Возьми меня с собой, — попросила она.

— Я не могу, Маша, это очень далеко, и я не знаю, что там меня ждёт. И мне надо, чтобы кто-то остался здесь и в случае чего поддержал тётушку.

Маша ещё что-то собиралась сказать, но я её перебила:

— Всё, Мария, это не обсуждается.

Я обняла её:

— Маша, не обижайся, ты знаешь, я люблю тебя, но как я буду там, зная, что здесь никого не осталось.

— Зря ты, Даша, не веришь в Анастасию Филипповну, она сильнее, чем ты думаешь.

Дверь открылась и вошла тётушка.

— Даша, тебе звонят.

В руках у тётушки был переговорный артефакт.

Он работал только в голосовом режиме.

— Здравствуй Даша, — услышала я голос графа Шереметева.

— Здравствуйте, Пётр Сергеевич.

— Даша, ты можешь подъехать к нам на завтрак?

— Что-то срочное? — мне вдруг стало некомфортно, как будто бы тот, кого я знала, меня подвёл. Уж слишком своевременный звонок был. Сразу после ухода Алабиных.

— Ты знаешь, — подтвердил мои подозрения граф.

***

—Пётр Сергеевич, я уже всё сказала господину Алабину, — отказывать Шереметеву было гораздо сложнее, чем Алабину. Но моя позиция осталась неизменной, и мне было удивительно, что они этого никак не могут понять.

— Дарья Николаевна, это крайний случай, возможно, что до этого не дойдёт, — продолжил Шереметев.

— Да я даже в мыслях такое допустить не могу, Пётр Сергеевич, как вы не понимаете!

— И мне крайне неприятно что я слышу это именно от вас.

Шереметев насупился.

Всё ужу было сказано. И то, что они за себя, а за Отечество, и то, что это может остаться единственным вариантом. И ещё на пожизненный с конфискацией.

— Нет! — я встала, — и, если в ы не хотите со мной окончательно поссориться, то прошу вас, Пётр Сергеевич больше этой темы не касаться.

И тут меня осенило:

— И вообще, как вы можете быть уверены, что все эти мысли вам тоже не внушены кем-то?

И граф Шереметев замолчал.

— Прощайте, Пётр Сергеевич, — я вздохнула, понимая, что не смогу взять артефакт перемещения у него , — надеюсь, что у вас хватило ума, хотя бы Николашу в это не впутывать.

Я вышла из кабинета графа, он не стал меня останавливать.

И вдруг чьи-то сильные руки втянули меня за угол.

— Николаша! Ты меня напугал!

— Да ни в жисть не поверю, Дарья Николаевна.

На душе вдруг полегчало, оттого что я увидела в огромном парне того самого прежнего Николашу, который когда-то пошутил надо мной, рассказывая о местной инквизиции.

Потом вдруг лицо Николаши стало серьёзным:

— Я знаю, что сказал вам отец. Не соглашайтесь.

А мне от этих, казалось бы, обычных слов стало страшно, а в голове вдруг возникла библейская фраза: «Предаст же брат брата на смерть, и отец — сына; и восстанут дети на родителей…».

Глава 23

— Скажи, Николаша, а ты вообще в курсе, что они собираются делать?

Вместо ответа Николай Шереметев потянул меня к выходу.

— Пойдёмте, Дарья Николаевна, прогуляемся, — сказал он, быстро шагая в сторону лестницы. Он спешил, и я еле успевала за ним, на каждый его шаг, делая два своих. Но ничего не говорила, было понятно, что он не просто спешит, он не хочет говорить в доме.

Мы вышли в парк, разбитый перед домом.

И только когда мы дошли до пруда, расположенного в центре парка, по которому мирно плавали лебеди и уточки, как будто бы ничего страшного не происходило, и жизнь была всё та же, что и несколько лет назад, когда всё разрешилось благополучно.

— Здесь у воды можно поговорить спокойно, — и Николаша оглянулся, как будто нас окружали какие-то невидимые шпионы.

— Николаша, да что происходит? — меня начинало нервировать всё это.

— Дарья Николаевна, спросите меня то, что знаем только мы с вами, — попросил меня Николаша.

И только после того, как я это сделала, а он ответил верно, Николаша сказал:

— Вот так начинайте все разговоры.

— Почему? Что за паранойя?

— Это не паранойя, это действительность, в которой мы живём.

Мне стало страшно, я зябко повела плечами, Николаша заметил это, снял свой френч и повесил мне на плечи.

— Кто-то сознательно меняет нашу реальность, Дарья Николаевна, морок стал частью нашей жизни, вы можете думать, что общаетесь со своим близким человеком, а на деле, это уже не он. Но мороки не могут знать прошлого, поэтому всегда спрашивайте.

— Погоди, — перебила я. — Ты хочешь сказать, что любой человек может быть подменён?

Мужчина кивнул.

— А что делать, если я обнаружу, что это морок?