Когда же Лев подошёл ближе — а шёл он, не сворачивая, прямо к нам, как будто знал, что мы здесь, и сразу увидел, где мы находимся, я поняла, в чём дело. На груди у молодого ледовея красовался орден, а плечи его украшали, я не очень разбиралась, но похоже, что полковничьи знаки отличия. «Быстро он карьеру сделал», — подумала я и повернулась к тётушке.

Для неё эта похожесть Льва Алабина на отца была скорее минусом. Я понимала, что связано это в большей степени с неприятными воспоминаниями её юности, когда Алексей Алабин, отец Льва, был ближайшим соратником князя Константина Ухтомцева, — некогда сбившего с пути истинного молодую Анастасию Пожарскую.

Между тем Лев подошёл и поздоровался с тётушкой, а потом и с нами.

— Я очень рад видеть вас, Дарья Николаевна, и вас, Мария Викентьевна.

Он поцеловал мне руку, взял за руку Машу, и та вспыхнула, не в силах удержать эмоции. Мне оставалось только улыбнуться и отвлечь Алабина, который, как мне показалось, слишком долго держал её руку.

— Возмужали вы, Лев Алексеевич. Наверное, много девичьих сердец разбили? — спросила я.

Маша возмущённо на меня посмотрела, я же смотрела на Алабина.

— Я, Дарья Николаевна, — сказал Лев, — сердец не разбиваю, потому как сердце моё уже занято.

И после этого установилась тишина, и выглядело всё так, будто Лев Алабин не договорил.

И он после небольшой неловкой паузы продолжил:

— …И я, узнав, что вы будете здесь, намеренно сюда приехал, чтобы просить у вас разрешения ухаживать за Марией Викентьевной, если она не возражает.

Я повернулась к Маше и поняла, что ещё пара секунд, и она грохнется в обморок. «Надо спасать ситуацию», — подумала я и сказала:

— Я даже не знаю, Лев Алексеевич, что и сказать.

Маша тут же вышла из предобморочного состояния и возмущённо на меня уставилась.

— Мы несколько лет не виделись, Лев Алексеевич. Мне надобно узнать, кем вы теперь стали. Тогда уж я смогу принять решение.

Лев понимающе улыбнулся, и стало ясно, что именно этого он от меня и ожидал.

— Приглашаем вас к нам на обед. В выходные сможете? — спросила я.

Маша снова возмущённо на меня посмотрела, потому что выходные — это через неделю. А я подумала, что ничего, спешить нам некуда, по крайней мере из её дома нас пока никто не выгоняет, а за неделю как раз разберёмся, что к чему.

Но Лев Алексеевич заявил, что в выходные у него служба, а вот если бы мы приняли его в среду или в четверг, он был бы рад приехать. Пришлось соглашаться.

Когда со светской частью беседы было покончено, я посмотрела на него и сказала:

— И ещё, Лев Алексеевич, я хотела бы переговорить с вами и о другом. Для такого разговора приезжайте завтра, нам много есть что обсудить.

Кончилось тем, что Лев пригласил Машу на танец, а мы с тётушкой, как взрослые родственницы, я по-прежнему ощущала себя старшей, молча стояли и смотрели на то, как они кружатся в вальсе.

— Сударыня, — раздалось за спиной.

«Вот ведь, — подумала я, — каждый раз вроде спиной стою к стене, чтобы никто не подошёл, и каждый раз ко мне кто-то подкрадывается». Я обернулась. Это был лакей.

— Мария Григорьевна приглашает вас в гостиную отдохнуть.

Я взглянула на тётушку, она кивнула: «Иди, я присмотрю за Машей». Я пошла за лакеем. Мелькнула мысль, что это может быть какая-то ловушка. Да и вообще, после разговора с Калиостро ощущение нереальности происходящего не покидало меня.

«Какой страшный человек», — подумала я.

Но, зайдя в гостиную, я действительно увидела там Марию Григорьевну Разумовскую. Она сидела за столом, на котором стоял кувшин с охлаждённым лимонадом. Присев за стол, я всё же спросила:

— Скажите мне, Мария Григорьевна, а где мы с вами познакомились?

И только после того, как она мне ответила — причём на полном серьёзе, даже не удивившись вопросу, — я выдохнула.

— Я вижу, вы уже познакомились с графом Калиостро, — сказала она, и стало ясно, что она знает, а может даже и сталкивалась с таким же.

— Да. И я до сих пор не понимаю, что он такое.

— Никто не понимает. И никто не хочет меня слушать.

— Расскажите мне, — попросила я, понимая, что именно это и было настоящей целью моего визита сюда.

— Он появился три года назад, — начала Мария Григорьевна, — говорят, бежал из Европы — там его хотели казнить. Сначала это было весело, он показывал разные фокусы. А потом он вылечил дочку графа Воронцова. У девочки было слабоумие.

Я задумчиво посмотрела на Разумовскую. Она восприняла это по-своему.

— Нет, вы не думайте. Воронцовы — люди набожные, они возили её по храмам, ничего лишнего не обнаружили. А девочка стала нормальной. Правда… — Разумовская замолчала.

— Что правда? — спросила я.

— Но это может быть несущественно. Говорят, жена графа Воронцова была в тягости, срок, правда, был небольшой. И скинула, но то ли с лестницы упала, то ли простудилась. Но это вполне могло быть и совпадением. И это было первое чудо, которое потрясло столицу.

— А второе? — спросила я.

Мария Григорьевна вздохнула.