Я не готова встретиться со своей дочерью. Посмотреть Алессии прямо в лицо, увидеть наши общие черты, которые так отчетливо проступают на ее лице.

Сегодня я смогу почувствую ее в своих объятиях без тяжести всего того, что они использовали, чтобы скрывать ее от меня, давя на мою душу.

Моя грудь сжимается, когда я поднимаю голову, чтобы встретиться взглядом с Данте. — Я не позволяла себе думать об этом моменте. Почти никогда. Это… это делало всё только тяжелее. Но когда всё-таки думала… я всегда представляла, что Беа будет рядом.

Я могу представить ее так ясно. То, как она выходила навстречу с теплым приемом, то, как она помогала нам всем приспособиться с помощью нежных слов и серьезного отношения, которое у нее было, сделало ее моим первым и единственным выбором в качестве опекуна моей дочери.

И эта мысль почти невыносима, осознание снова обрушивается на меня, когда я перевожу взгляд на закрытое окно туда, где тихо сидит Дом, предоставляя нам это пространство, даже когда он лелеет свое собственное горе.

Потому что его сестры, единственной семьи, которая оставалась у Доменико, там не будет. Беа и Пепе исчезли, убитые Маттео и его людьми. Их маленькая, но крепкая семья, разбитая за одну ужасную ночь.

— Она была такой хорошей, — шепчу я. И мой голос срывается. — Я не знаю, как все это сделать, Данте. Беа была... она заслуживала быть матерью Алессии. А Алессия заслуживала того, чтобы у нее был кто-то вроде Беа.

Она заслуживает матери, которая знает, что делает.

А я? Я понятия не имею, как все это делать. Дайте мне пистолет или нож. Это легко, но живой, дышащий крошечный человечек… она заслуживает лучшего, чем я.

Ничто из этого не справедливо. Ничто из этого.

Сердцебиение Данте отдается у моего уха. — Ты думаешь, что не сможешь быть хорошей матерью?

Я судорожно втягиваю воздух. — Я думаю, что Cosa Nostra — это не тот мир, в котором я когда-либо хотела бы растить ребенка. Я всегда ожидала, что в конце концов у меня будут дети.… Я полагаю. Когда-нибудь, в будущем, когда я сделаю все, что было нужно.

Возможно, когда я стала бы капо Корво. Когда я построила бы империю, о которой мечтала, империю, которая сохранит силу нашей семьи на протяжении последующих поколений со мной у руля. Я бы вышла замуж за человека, который соответствовал бы потребностям семьи, без сомнения, подталкиваемая моим отцом, или же, это была бы прямая сделка. Заключила бы союз ради власти, которую он мог бы мне дать, и родила бы ему детей, чтобы скрепить договор до конца.

Какой же я была дурой.

И как же я была слепа, думая, что смогу быть счастлива с таким выбором, когда существуют эти мужчины.

— Но не сейчас, — я отгоняю эту мысль и сосредотачиваюсь на лице Данте. — Не сейчас, когда так много нужно сделать.

Он медленно кивает.

— Такие вещи редко случаются так, как мы планируем, — тихо говорит он. — Иногда слишком рано, иногда слишком поздно, а иногда никогда. Никто из нас не идеален, tentazione. Тебе не обязательно быть совершенной. Нам всем нужно будет приспособиться, узнать, какой будет жизнь с Алессией.

Он проводит большим пальцем по моему лицу. — Она заслуживает мать, которая любит ее, Кэт. Ни больше, ни меньше.

Я не могу перестать вздрагивать.

Его голос смягчается. — И это у нее есть. Она всегда получала это от двух сильных, отважных женщин, и все остальное не имеет значения перед лицом этого.

Я смотрю на него, впитывая эти слова, которые разогревают лед, все еще сжимающий мое сердце, даже когда он сдвигается, поднимая меня обратно на сиденье, когда двигатель глушится. Я все еще молчу, когда дверца машины распахивается и он вылезает наружу.

Появляется загорелая татуированная рука. Предложение.

— Вместе, — тихо говорит Данте, когда появляется его лицо. — Мы столкнемся с этим вместе, Катарина Корво. И я буду с тобой, как и должен был быть с самого начала.

Вместе.

Еще один вдох.

А потом я протягиваю руку и беру его за руку.

Данте обхватывает мои пальцы своими, твердыми и теплыми, когда я выхожу из машины и оглядываюсь. — Куда подевались остальные?

— Стефано и Джио добрались сюда раньше нас. Они пошли вперед, а Дом последовал за ними.

Взгляд Данте уже прикован к большим резным деревянным дверям, распахнутым в затененный вестибюль. Я мельком замечаю яркие ковры, покрывающие серые каменные плиты, прежде чем силуэт заполняет их, загораживая обзор.

Знакомый силуэт, затемнённый солнечным светом.

И когда дыхание перехватывает в моей груди, он выходит на яркий утренний свет и поднимает руку, чтобы разглядеть меня получше.

Лучиано Морелли улыбается мне. В этой улыбке есть тени, тени в его глазах, в фиолетовых кругах под ними, но он вскидывает бровь, словно мы всё те же поддразнивающие соперники, какими мы были, и делал он это чертовски убедительно, слишком долго.

Но глаза у него подозрительно блестящие.

— Маленькая ворона. Ты опоздала.

И если его голос срывается, никто из нас не упоминает об этом.