В моём голосе звучит извинение. Тихое и искреннее. Или, по крайней мере, его зачаток. Те слова, которые я ему должен, слишком велики, чтобы уместиться в одном предложении, и слишком хрупки, чтобы озвучить их здесь, под взглядом всех остальных.

Но его собственный гнев слишком силен, чтобы позволить мне что-либо вообще, и я, черт возьми, не могу винить его за это, когда он подходит ближе. Я не двигаюсь, даже когда его палец тычет мне в грудь.

— Тебе не терпится подраться, Доменико. — Я вздрагиваю, но он не сдается, его слова похожи на низкое рычание. — Я, блядь, вижу это, все из нас это видят. И я, блядь, с радостью дам тебе это, но не здесь. Если я могу сдержать свое желание врезать тебе по гребаному лицу за то, что ты держал от меня в секрете мою дочь, тогда ты сможешь сидеть спокойно, пока мы не сойдем с этого самолета и не доставим ее в безопасное место.

Его слова переходят в шипение, когда он оглядывается мне за спину.

Мы все поворачиваемся, как будто все мы синхронизированы с женщиной, которая свела нас вместе в первую очередь.

Но ее глаза остаются закрытыми, даже несмотря на морщинку на лбу.

Бодрствующая, но молчаливая.

И Катарина ничего не говорит.

2. Катарина

Я чувствую на себе их взгляды, напряжение вокруг нас растет, грозя перерасти во что-то физическое, когда Данте и Доменико смотрят друг на друга, перекидываясь словами.

Они все смотрят. Ждут чего угодно. Чтобы я вскочила, растолкала их, показала им острый язычок и еще более остроумный ум.

Но я ничего им не даю. Я не могу.

Все, что я могу делать, — это дышать.

Продолжай дышать.

Вдох, выдох.

Еще раз.

Еще раз.

И лед — это холодное, онемевшее ощущение, которое пробежало по моему телу, когда я в последний раз выходила из поместья Азанте, оно крадет все слова, которые я могла бы им сказать, душит их у меня в горле, пока я лежу здесь с закрытыми глазами, слушая, но оцепенев.

Такая чертовски онемевшая.

Так много нужно сделать, так много сказать им всем. И я не знаю, с чего начать. Куда смотреть в первую очередь, чтобы попытаться восстановить наши сломанные части.

Поэтому вместо этого я дышу.

— Кэт. — Теплые руки нежно касаются моей холодной кожи, откидывают волосы. — Мы на месте.

Хлопок в ушах уже сказал мне об этом. Мы приземлились в Палермо, яркий свет на фоне моих закрытых век говорит мне, что уже утро или что-то близкое к нему.

Мне нужно встать. Чтобы размять ноющие мышцы и сесть прямо.

Двигайся.

Это причиняет физическую боль. Я так устала, истощение давит на меня, когда я заставляю себя открыть глаза и встретиться с темным взглядом Стефано.

Даже это требует усилий. Как будто я должна приказывать своему телу, что делать, иначе оно вообще не будет двигаться.

Его губы сжимаются, когда он изучает мое лицо. Но его голос мягок. — Ты готова?

Моя голова дергается вверх-вниз, и он выглядит так, словно собирается что-то сказать. Но он колеблется. — Мне нужно забрать маму.

Илиана. Я тоже думала о ней, когда лежала здесь, притворяясь спящей, чтобы избежать разговоров, которые мне нужно было вести.

Мне было интересно, чувствовала ли она то же, что и я сейчас, до того, как решила полностью отгородиться от мира. Интересно, что стало последней каплей, сломившей ее дух, превратившей ее из энергичной, счастливой женщины в пустую оболочку.

Мне стало интересно, была ли ее капля, такой же, как моя.

Черный балдахин.

Голая спина.

Холодные руки на моей коже…

Стефан выглядит облегченным, когда я снова киваю, отгоняя эти мысли. Многие другие вскакивают со своих мест. Я мысленно заставляю свои конечности разогнуться, ощущения возвращаются жгучими импульсами, когда я выпрямляюсь, одеяло, которым Дом укрыл меня, спадает, когда я смотрю вниз.

Кровь. Засохшая, отслаивающаяся кровь покрывает меня, бледную ткань, в которую я оделась, чтобы доставить удовольствие своему мужу, прежде чем прикончить его.

Я не могу покинуть самолет в таком виде. — Мне нужно что-нибудь надеть.

Они все замолкают при моих словах. Даже мой голос кажется не моим. Пустой, монотонный.

Джио подходит к Стефану с толстовкой с капюшоном в руках и извиняющимся выражением в глазах. — У нас мало что есть, пока мы не доберемся туда.

— Туда? — Я беру ее у него и натягиваю через голову, стягивая вниз, чтобы прикрыть ободранные остатки моего платья.

Он поджимает губы. — В поместье Морелли.

Мои пальцы сжимают материал, такой теплый на моей холодной коже, что я задаюсь вопросом, снял ли он ее с себя, прежде чем отдать мне. Я медленно киваю в знак понимания.

Люк.

И...

Отбрасывая прочь и эти мысли, я заставляю себя слегка улыбнуться, как будто это могло кого-то обмануть. Джио пристально смотрит на меня. Дом проходит мимо него, чтобы снова взять меня за руку. Крепко сжимая ее, как будто только этим он может удержать меня вместе.

Они ждут меня. — Тогда пошлите.