Джио занимается приготовлениями, пока я выхожу из самолета, иду впереди и что-то бормочу ожидающим нас мужчинам. Взлетно-посадочная полоса маленькая. Частная. Возможно, это и к лучшему, учитывая, что мы все выглядим так, словно нас должны арестовать на месте.

Тепло итальянского рассвета целует мою кожу, когда Дом спускается передо мной по металлической лестнице. легкий ветерок касается моих щек, когда я останавливаюсь наверху и делаю глубокий вдох.

И еще один.

Позади меня чьи-то пальцы касаются моей спины, и я напрягаюсь. Дом оборачивается через плечо, замечая, что я задержалась, и я тут же двигаюсь вперёд, не оборачиваясь.

Не сейчас.

— Катарина. Пожалуйста.

Игнорируя низкий голос, игнорируя боль в нем, которая угрожает расколоть окутывающую меня оболочку оцепенения, я опускаю глаза, следуя примеру Дома, когда он направляется к одной из двух черных машин, ожидающих нас.

Он открывает дверь, придерживая ее, и я проскальзываю внутрь, в помещение с кондиционером.

И я жду.

Слушаю бормотание, доносящееся снаружи машины, низкие голоса повышаются и понижаются, пока я сижу молча.

И затем знакомое тепло касается меня, когда кто-то еще садится рядом. Я жду, но к нам больше никто не присоединяется. Вместо этого дверь передо мной открывается и закрывается.

Серо-стальной взгляд Дома встречается с моим через небольшой проём между передним и задним сиденьем. Он не сел со мной, вместо этого выбрал место рядом с водителем.

Он смотрит то мне в лицо, то на стекло, которое можно было бы поднять, чтобы отгородиться.

Предлагая нам уединиться для этого разговора, от которого я больше не могу уклоняться.

Нет, я хочу сказать. Оставь его открытым. Пожалуйста.

Я не готова.

Но я киваю. Снова вдыхаю, когда он закрывает окно, оставляя меня одну.

С Данте.

Я не видела его с той ночи.

Сто дней без него, а я даже не могу смотреть на него.

Мы едем уже несколько минут, когда он нарушает тяжелое молчание. — Tentazione.

Я пытаюсь. Пытаюсь дотянуться до чего-нибудь, до чего угодно. Но паника сжимает мое горло, перекрывает доступ кислорода, обволакивает легкие, пока я не перестаю дышать.

И он напрягается, когда становится слышно мое прерывистое дыхание. Хриплые, задыхающиеся вдохи наполняют пространство между нами моей паникой.

Я так долго отказывалась думать о возможности этого момента, что не могу.

Не могу говорить.

Это моя расплата. Момент, когда я встречаюсь с ним лицом к лицу, когда я теряю его из-за лжи, которую я говорила снова и снова.

Он отдал мне свою любовь, свою страсть, свою верность, все, что делает Данте В'Ареццо тем, кто он есть. И что я дала ему взамен… это всегда было всего лишь дымовой завесой, и теперь мы оба это знаем.

Я сделала выбор, и это был не он. Это была она, всегда она.

Алессия.

Наша дочь.

Закрытое окно передо мной загораживается лицом Данте, когда он отстегивает ремень и опускается передо мной на колени. Он обхватывает мое лицо ладонями, его дыхание почти такое же неровное, как у меня.

— Tentazione, — выдыхает он. И его голос грозит сорваться, когда он смотрит на меня. — Поговори со мной. Пожалуйста.

Он прерывается на этой последней мольбе, и жидкость, застилающая мои глаза, выливается наружу, стекая по щекам, когда я вдыхаю. — Я...

Мне очень жаль.

Мне так жаль.

Но ничего не выходит, когда он сканирует меня своими зелеными глазами. Он всегда видел меня. Но сейчас он смотрит на меня так, словно пытается разглядеть ту Катарину, которую, как ему казалось, он знал. Как будто он понял, что, возможно, вообще никогда меня не знал.

Как будто мы незнакомцы, он и я.

И эта мысль причиняет боль.

Мне жаль. Мне очень жаль.

Но мои губы не шевелятся, пока я слепо смотрю на него. Мои слезы впитываются в его руки, когда он обнимает мое лицо, его темные брови хмурятся в агонии.

Он убирает руки, и я готовлюсь к этому. К суду. Гнев заслуженный, за правду, которую я скрывала от него все это время.

Ты скрывала ее от меня.

Ты лгала мне.

Я заслуживаю его порицания. Потому что я не сказала ему. Не сказала ему, когда узнала, не доверяла ему. Вместо этого я побежала к своему отцу, вместо того чтобы довериться человеку, который должен был быть моим врагом, и это единственное решение стоило нам обоим большего, чем я могу когда-либо выразить словами.

Его хриплое дыхание наполняет машину, когда он хватает меня за руку. Данте разжимает мои сжатые пальцы и что-то вкладывает в них.

Я сморгиваю влагу, застилающую мне зрение, когда смотрю вниз, разглаживая изображение дрожащими пальцами.

И я смотрю на это долгими минутами. По мере того, как моя дрожь усиливается, капли жидкости падают на фотографию маленькой девочки, улыбающейся мне.