Когда она отводит взгляд, выпятив челюсть в знак неповиновения, я понимаю, что совершил ошибку.

— Тебе, очевидно, не всё равно, — спешу объяснить я. — Дело не в этом. Я имею в виду, что ты, как никто другой, умеешь смотреть сквозь пальцы. Это очень привлекательное качество. Для меня оно самое важное. Но есть и другие причины. Ты милая, красивая и необычная, и мне всё это нравится. Ты тоже одинока. Тебе нужен кто-то, кто бы о тебе заботился, а мне очень нужен кто-то, о ком бы заботился я.

Она смотрит на меня, прищурившись, словно ищет ложь, но не находит. Я был абсолютно честен. Я вздыхаю и продолжаю, решив заставить её увидеть:

— Слушай, я понимаю, что ты чувствуешь, и я бы тоже был в таком же шоке, если бы не был так занят мыслями о том, что я хочу с тобой сделать... Точно. Это было жутко.

Я прикусываю язык, но уже слишком поздно. Она загорается любопытством.

— Что ты хочешь сделать? Приведи мне три примера.

Я ломаю голову над самым невинным из моих нынешних желаний, потому что «трахнуть тебя до бесчувствия не предохраняясь, чтобы ты залетела и стала моей» звучит безумно даже в моей собственной голове.

— Я хочу повесить ту шёлковую омелу, которую нашёл в коробке, и заманить тебя под неё, чтобы снова поцеловать. Это раз. Во-вторых, я хочу приготовить тебе еду и посмотреть, как ты её ешь. Я хорошо готовлю, и ты поймёшь, как приятно быть со мной, как только попробуешь мою стряпню. Хорошо, и в-третьих…

Мой разум затуманивается, когда она облизывает нижнюю губу, и всё, о чём я могу думать, это о том, как она окажется подо мной, пока она выкрикивает моё имя.

— А что в-третьих? — спрашивает она, приподняв брови.

— Я хочу, чтобы ты выкрикивала моё имя, когда я буду внутри тебя, — говорю я, когда ничего другого не приходит в голову.

В штанах становится неприятно тесно. Честное слово, я как подросток, находящийся на гормональном всплеске. От того, что мне пока не следует к ней прикасаться, мне хочется ещё больше — запретный плод и всё такое.

— Ой.

Она отводит взгляд, и у неё на лице появляется такой милый румянец, что мне хочется её лизнуть.

— Ты расстроена? — спрашиваю я, когда она ничего не отвечает. — Я стараюсь быть честным, понимаешь. Создаю хорошую основу. Но понимаю, что слышать такое может быть неприятно, особенно учитывая, что ты девственница.

Она поднимает взгляд.

— Как ты… Ах да. Ванная. Я же говорила, что раньше не видела голого мужчину.

Я улыбаюсь, вспоминая этот разговор. Тогда я ещё не знал, что она спасёт меня от полиции, но меня уже тянуло к ней, словно невидимая сила.

Мы определённо родственные души.

Но Пруди, похоже, не знает, что делать со всем, что я ей рассказал. Она оглядывается, её усталый взгляд падает на часы. Почти десять вечера. Она зевает, отворачиваясь.

Я борюсь с собой, разрываюсь между двумя желаниями. Мне хочется проводить каждую секунду в её обществе, но моя девочка явно устала, и мне нужно убедиться, что все её потребности удовлетворены.

— Тебе пора спать, — говорю я после короткой внутренней борьбы. Её благополучие превыше всего.

Она качает головой с глубоким вздохом.

— Нет, нам всё равно нужно немного украсить дом, на всякий случай. И, наверное, мне стоит поесть. Последний раз я ела около полудня.

Я встаю, уже перебирая в голове содержимое её холодильника, на которое я мельком взглянул перед этим.

— Выпей пока свой эгг-ног. Что ты хочешь больше: пикантный омлет или сладкий французский тост с корицей?

Она смотрит на меня, моргая, затем трёт глаза и снова зевает.

— Французский тост, но тебе это совсем не обязательно… У меня много лапши быстрого приготовления, так что всё в порядке.

Я игнорирую её слабые попытки меня отговорить, уже суетясь на кухне.

— Ты же хотела чай, да? Где ты его хранишь?

Я ставлю чайник и начинаю готовить. Пруди смотрит на меня с лёгкой беспомощностью, словно знает, что должна меня остановить, но у неё нет на это сил. Я с улыбкой поздравляю себя. Готовить для девушки — верный способ быстро привязать её к себе.

Я готовлю на двоих, накрываю на стол и достаю из её ящика бутылочку сиропа. К тосту подаю консервированные персики. Свежих продуктов у неё мало, так что пока придётся обходиться ими, но в будущем я буду кормить её гораздо лучше.

Когда я ставлю перед ней тарелку с дымящимся золотистым тостом, она наклоняется и глубоко вздыхает. Её глаза широко раскрыты от удивления, когда она смотрит на меня.

— Выглядит потрясающе.

Я позволяю себе улыбнуться.

— Налегай на еду, дорогая. И персики тоже съешь.

Она ест быстро, откусывая небольшие кусочки и издавая тихие, восторженные звуки. Я сам почти забываю есть, глядя на неё так, что самому становится не по себе. Ничего не могу с собой поделать. Она такая милая.

И сексуальная. И запретная.