Повисает тишина, зловещая и глубокая, и она тянется невыносимо долго, пока я не могу больше этого выносить. У меня покалывает затылок, и внутри что-то сжимается — то ли от страха, то ли от вины. Когда я поворачиваюсь к нему, выражение его лица совершенно нейтральное, вся теплота и интимное веселье исчезают.

У меня возникает нелепое желание извиниться. Но почему? Я ведь ничего обидного не сказал, правда?

Роули кивает, его губы решительно сжимаются в тонкую линию. Он выглядит смертельно серьёзным, и я не понимаю, почему.

— Ты права. Это благоразумно, — говорит он с тихой уверенностью в голосе. — Но я так просто не сдамся.

— Сдашься? Что ты имеешь в виду?

Он улыбается, его тёмные глаза прищуриваются.

— Просто разговариваю сам с собой, мисс пушистые носки. Ну-ка, покажи мне, где ты хранишь свои рождественские принадлежности. Нам ещё дом нужно украсить.

Я стряхиваю оцепенение и смотрю на стол, не притронувшись к своему эгг-ноку. Горло сжимается при мысли о том, как дедушка учил меня его готовить, когда мне было семнадцать. Он тогда позволил мне выпить, сказав, что на горьком опыте убедился, что строгие правила в отношении алкоголя и других веществ не работают.

— Всё должно быть в меру, Пруди, — говорил он. — Если у тебя слишком много правил и ограничений, ты просто нарушишь их все. Так что бери, что хочешь, но не больше, чем положено.

Боже, как я по нему скучаю.

— Пруденс? Ты в порядке?

Интересно, что бы сказал дедушка, узнав, что я помогаю убийце? Проклял бы он меня, сказал бы, что я стала такой же, как моя мать — безнадёжной?

Нет, — укоризненно говорит тихий голос где-то в глубине души. Нет, он бы не стал. Он бы сказал, что рад, что ты сегодня не одна. Он любил тебя и больше всего на свете хотел, чтобы ты была счастлива, помнишь?

Я делаю глубокий вдох, выпрямляюсь и поворачиваюсь. Роули смотрит на меня с тёплым любопытством, и я дарю ему робкую улыбку, смаргивая непролитые слёзы.

— Да, пойдём.

На чердаке пыльно. Я не была здесь больше пяти месяцев с тех пор, как закончила разбирать дедушкины вещи. Бо̀льшую часть его вещей я раздала, оставив только его шерстяное зимнее пальто и старую кожаную куртку, которую он всегда носил осенью на утренние прогулки.

— Подписанные коробки должны быть где-то в глубине, — говорю я Роули, который поднимается по складной лестнице следом за мной, хотя и сказала, что сама достану украшения.

— Тебе лучше остаться здесь, иначе твои пушистые носки станут пыльными, — говорит он, кладя тёплую руку мне на плечо.

Меня бросает в дрожь. Он так часто прикасается ко мне сегодня вечером: сначала угрожая и пытаясь удержать, а потом, что бы это ни было, там на кухне. Но это прикосновение, простое и дружеское, заставляет меня чуть ли не подпрыгнуть. Кажется, я ни разу не прикасалась к человеку с похорон.

— Сколько их там? — спрашивает Роули, перебирая вещи в слабом жёлтом свете одинокой лампочки, свисающей с потолка.

— Возьми только одну коробку, — говорю я, пожимая плечами. — Нам не нужно стараться изо всех сил, просто сделаем минимум, чтобы всё выглядело правдоподобно.

Но когда он возвращается, он тащит две большие коробки.

— Прочь с дороги, пушистые носки. Я вернусь за остальными двумя.

Я спускаюсь следом за ним, раздражённо фыркая.

— Зачем? Я же просто сказала…

Он смотрит на меня с широкой, обаятельной улыбкой.

— Потому что моя девочка заслуживает хорошего Рождества.

Он разворачивается, прежде чем я успеваю ответить, и спускается вниз, насвистывая мелодию песни «Deck the Halls». Я смотрю ему вслед с раскрасневшимся лицом. Моя девочка? Что он имеет в виду, говоря «моя девочка»? Я беспомощно оглядываюсь, ожидая, что из ванной выскочит другая женщина с криком «Сюрприз!».

Я всё ещё стою на складной лестнице, когда возвращается Роули, теперь поющий чистым, тёплым баритоном.

— Фа, ла, ла, ла, ла, ла, ла, ла, ла!

Я смотрю на него. Это так странно, ведь мой дедушка тоже пел. Мы каждый год вместе наряжали дом к Рождеству, и он всегда напевал рождественские гимны.

На короткий, пугающий миг я задумываюсь о том, что Роули, возможно, не существует. Я всегда наполовину проживала свою жизнь в вымышленной реальности, так что нетрудно предположить, что в момент горя мой разум погрузился в безумную фантазию.

И всё же, стала бы я на самом деле фантазировать о том, чтобы провести Рождество с убийцей?

— Что случилось? — спрашивает он, останавливаясь в нескольких шагах от меня.

— Ты просто… — качаю головой, не в силах выразить все эти странные, неясные мысли, мелькающие в моей голове. — Ты поёшь.

— И тебе это не нравится? — спрашивает он, не расстроенный и не раздражённый, а просто с любопытством.

Я беспомощно качаю головой.

— У тебя красивый голос. Просто… я не знаю.