Он улыбается так, словно точно знает, о чём я думаю, и его глаза щурятся от мужского удовлетворения. Наверное, у меня покраснело лицо. Оно горячее, как и всё тело.

— На самом деле, из-за моего отца. Он научил меня азам.

Мои глаза расширяются, и я больше не думаю о соприкасающихся обнажённых частях тела.

— Что? Твой отец тоже был серийным убийцей?

— Не-а, — ухмыляется Роули, словно это его личная шутка, которую он любит рассказывать. — Он управлял электрическим стулом.

Глава 10

Боже, она так взволнована. Мне нравится эта её сторона — неопытная и легко выходящая из себя. Я с героической силой заставляю себя держать руки подальше от неё.

Но мне надо поднажать. Она должна узнать обо мне всё самое худшее, прежде чем я начну действовать.

— Тогда что ты имеешь в виду, говоря, что он обучил тебя азам? — спрашивает Пруди, переваривая мой ответ и хмурясь.

— Ну, я не про убийства вне закона, — поправляю я. — Он научил меня определённой моральной позиции. Я понял, что некоторые люди не заслуживают жизни. Ресурсы планеты ограничены, и я твёрдо убеждён, что мы должны уничтожить тех, кто растрачивает их во вред другим.

Она смотрит на меня, то ли просто безмолвно, то ли в ужасе. Когда же к ней возвращается голос, в нём слышится недоверие.

— Но… Ладно, твой отец убивал только преступников, приговорённых к смертной казни за тяжкие преступления. Ну, не знаю, может, они и заслуживали смерти, но ты… Ты убил человека, чьё единственное преступление заключалось в глупости и жадности.

— Но глупые люди приносят вред. Знаешь, сколько людей погибает в ДТП просто потому, что какой-то идиот-водитель не подумал об этом? В любом случае, это неважно. У меня есть свой кодекс, своё единственное правило, и я его придерживаюсь. Я убиваю только тех, за убийство которых мне платят, потому что деньги реальны и осязаемы, и они всегда показывают правду. Люди могут говорить что угодно, поэтому, если хочешь узнать, что они на самом деле ценят и поддерживают, посмотри, куда уходят их деньги.

— Значит… Значит ты считаешь, что если кто-то готов заплатить кучу денег за убийство человека, то этот человек заслуживает смерти? Это безумие.

Я на мгновение замираю, глядя на неё. Она шокирована, но не испытывает отвращения. Она не вышвырнула меня из своей постели. Пока всё хорошо.

— Детка, я никогда не утверждал, что в здравом уме. И да, может, я и сумасшедший, но на меня можно положиться. Я никогда не нарушаю своих правил. Можешь на меня рассчитывать.

Она фыркает.

— Да? А что, если кто-то заплатит тебе за то, чтобы ты меня убил?

— Я бы не согласился на эту работу, — сразу же говорю я. — Кроме того, я уже сказал тебе, что покончу с этим. Пришло время отмыть деньги, превратить их в настоящее богатство и жить счастливой и лёгкой жизнью. С тобой.

Она долго смотрит на меня, её глаза отражают золотистый свет ночника. Мне нравится, что он ей нужен. Это значит, что мы никогда не будем трахаться в темноте, и я всегда буду видеть её лицо, когда буду внутри неё.

— Я не знаю, что на это сказать, — признается она после долгого молчания.

— Всё в порядке. Можешь ничего не говорить. Но можно я тоже задам тебе несколько вопросов?

— Думаю, это справедливо.

Я на мгновение задумался, прислушиваясь к её дыханию. Оно медленное, глубокое, расслабленное. Она не против, чтобы я был в её постели. Она не впала в истерику после того, что я ей сказал. Если бы я верил в Бога, то на коленях благодарил бы его за то, что он послал мне эту прекрасную, чудесную женщину.

— Почему у тебя отопление большую часть дня не работает? У тебя не хватает денег?

Она вздыхает и отворачивается, её горло судорожно сжимается. Я сразу замечаю, как учащается её дыхание. Что-то не так.

— Боже мой… Когда я ухаживала за дедушкой, его состояние постоянно ухудшалось год за годом. Ну, знаешь, болезнь Альцгеймера. А он, ну, он всегда был бережливым и трепетно относился к тратам ресурсов, но болезнь всё усугубила. Он не разрешал мне включать отопление или ходить за продуктами, говорил, чтобы я просто проверила кладовую, что там всегда что-то есть…

Она замолкает, голос её звучит хрипло. Её глаза, упрямо отведённые в сторону, блестят от подступающих слёз. В моей груди поднимается желание обнять её, но я сохраняю полную неподвижность, чтобы дать ей возможность высказаться.

— И вот однажды… — она замолкает и прочищает горло. Одеяло вокруг нас вибрирует. Она дрожит. — Однажды в доме просто не осталось еды. Совсем никакой. Даже старого, заплесневелого хлеба. Ни риса, ни консервов. Ничего. Он спал, и я выскользнула из дома за продуктами. Когда я вернулась, он…

Из её горла вырывается сдавленный всхлип, и я проигрываю битву с собой.

— Иди сюда, милая. Всё хорошо. Можешь плакать сколько хочешь. Я здесь.