- Не бойся, дорогая, ’ говорит она. ‘Смерть приходит за всеми нами, рано или поздно. Важно то, как мы живем".

Глава Первая

Глава Первая

Париж, декабрь 1940 г.

Поездка на поезде на юг из Парижа в разгар зимы была напряженной и утомительной.

Мадам Скотт-Джонс (или мадам С.Дж., как ее стали называть Матильда и Жак) выглядела так явно неуместно, несмотря на их попытки придать ей французский вид с помощью бархатного берета и пальто с меховым воротником, принадлежавших матери Жака; возможно, дело было в ее зубах, а может, в ее смущенном, извиняющемся поведении. Она также носила длинный шерстяной шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи, и пила ментоловые пастилки, потому что притворялась, что потеряла голос; несмотря на то, что прожила во Франции много лет, она все еще говорила на этом языке с явным английским акцентом, который немедленно выдал бы ее.

Матильда сидела в одном купе с Эс-Джеем, так что она была под рукой на случай неприятностей, хотя они заняли свои места в разное время и притворялись незнакомцами. Поезд был переполнен, чему не способствовал тот факт, что весь вагон был заперт, а на двери висела записка, извещавшая, что он зарезервирован для вермахта. Матильда украдкой бросила взгляд на своих попутчиков. Напротив сидел молодой священник и дремал, скрестив руки на черной сутане, а напротив сидела мать с двумя бледными, капризными детьми. Деревенская женщина в шали и сабо держала на коленях закрытую корзинку, в то время как мужчина в костюме и галстуке рядом с ней достал из своего портфеля пачку бумаг и с важным видом просмотрел их.

Здесь не было причин для тревоги, но она почувствовала, как мадам С.Дж. напряглась, когда мускулистый полицейский открыл дверь и уселся, сильно пыхтя, что заставило деревенскую женщину сдвинуть свою корзину, после чего возмущенный цыпленок с пронзительным криком высунул голову. Дети засмеялись, священник проснулся, а полицейский пригрозил арестовать курицу за неподчинение, что вызвало у всех улыбки. Атмосфера разрядилась, и вскоре они уже говорили о погоде, о том, когда наконец отправится поезд, и о том, будет ли на юге еды больше, чем в Париже.

Поезд все еще ждал, время от времени выпуская безутешные клубы пара. И вот поток немецких солдат в полевой серой форме хлынул по коридору наружу, перекликаясь гортанными голосами и смеясь. Матильда посмотрела им вслед, поймала взгляд матери напротив и опустила глаза. Последовали новые крики, прежде чем дверь купе снова открылась и внутрь протиснулись двое молодых солдат. Мать посадила своего младшего ребенка, девочку, к себе на колени, и все расступились, освобождая место. Солдаты, которым было не больше двадцати или около того, кивнули своим попутчикам, когда те закидывали вещевые мешки на багажную полку и усаживались на свои места.

Матильда не смогла сдержаться. - Извините, - сказала она, наклоняясь вперед и медленно выговаривая слова, - но дальше по поезду есть вагон для немецких войск.

- Я знаю, - ответил тот, что повыше, на ломаном французском, - но она заперта, и никто не находит... Шлюссель.

‘ Ключ, ’ услужливо подсказал бизнесмен. - Типично, а?

‘ Сигарету, фройляйн? ’ спросил другой солдат Матильду, доставая пачку из кармана и протягивая ей. Его щеки были покрыты прыщами, но глаза были очень голубыми, с густыми темными ресницами. Вероятно, через несколько лет он стал бы красивым, если бы прожил так долго.

- Нет, спасибо, - холодно ответила она, отводя взгляд.

Остальные в купе – кроме Эс-Джея, священника и детей – взяли сигареты, и вскоре воздух стал густым от дыма. Несколько бесконечных минут спустя поезд наконец отошел от станции. Матильда протерла грязное окно своим носовым платком, чтобы в последний раз взглянуть на Париж, гадая, когда – и вернется ли – когда-нибудь вообще. По крайней мере, до тех пор, пока город не будет свободен от оккупационных сил; это было точно. Она должна была верить, что однажды страна будет освобождена, иначе жизнь не стоила бы того, чтобы жить. Жак был готов пойти на компромисс, принять неизбежное и извлечь максимум пользы из плохой ситуации, но Матильда была готова бороться с нацистами до последнего вздоха.

Теперь, когда путешествие началось, она не могла сдержать дрожь волнения при мысли о том, что отправится в приключение, не отвечая ни за кого, кроме себя – и мадам С.Дж., в течение следующих нескольких часов, пока англичанку не передадут в целости и сохранности на следующем этапе ее путешествия в Авиньоне. Жак постоянно беспокоился о Матильде – она это знала, – и уже было так много такого, чем она не могла с ним поделиться. Если бы он знал, что она и ее коллеги из Музея Человека планировали на своих встречах после работы, он бы запретил ей посещать их. Он был ее мужем, и она должна была признавать его власть, поэтому держала свою деятельность в секрете, и он никогда не спрашивал, что обсуждали она и ее коллеги.