Эмилио сделал шаг к мальчику, его руки были вытянуты за спину, как будто он защищал свою семью от нападения. Он не заметил, как мальчик отпрянул. Он не заметил, что Виви не пошевелилась и не присоединилась к шоку и предположениям, или что ее лицо было цвета инея, все еще покрывавшего крыши. Его внимание было полностью приковано к посыльному, который явно ожидал более теплого приема и сделал еще один шаг назад, когда Эмилио навис над ним. Он снова обрел дар речи только тогда, когда Эмилио понял, какое впечатление производит, и пообещал, что не будет кусаться. Затем мальчик выпалил все, что ему было велено сказать, и не смог сбавить скорость.

‘ Сообщение поступило из надежного источника, по крайней мере, так утверждают связи моего отца в Мадриде, и это то, что я должен вам сказать. Оно исходило от пилота, который летал с Голубой эскадрильей на Восточном фронте. Тогда он был добровольцем у националистов, хотя сейчас перешел на другую сторону, и немец был его командиром, отвечавшим за вербовку и последующее обучение их в России. Он видел, как Орел убил человека на базе в Хетафе. Ты помнишь, как это произошло, не так ли? Пилот, которого обвинили в том, что он один из наших, и хладнокровно застрелили?

Хетафе. Где базировался Кристиан. Голубая эскадрилья, с которой он летал.

Тело Виви было таким же застывшим, как и ее лицо. Она не хотела больше ничего слышать; она хотела держаться за то, что это ничего не значит. Но мальчик набрался смелости, когда Эмилио кивнул и наградил его улыбкой за одного из наших. Он продолжал так же затаив дыхание, как будто боялся забыть все, что ему было велено запомнить.

‘ Есть и другие вещи. Он летал с нарисованным на его самолете орлом и отдавал приказы расстреливать русских пилотов, которые выпрыгивали с парашютами. И он хвастался, что устроил взрывчатку в Мадриде, которая была настолько сложной, что никто другой, кроме него, не смог бы ее осуществить".

Виви увидела, как Эмилио дрогнул при этих словах; она увидела, как его тело отшатнулось. Ей захотелось подойти к нему. Ей хотелось встать рядом с ним, взять его за руку, вместе пережить ужасы и воспоминания из истории мальчика. Но ее ноги не двигались, а разум был полон предупреждений, которые она не хотела слышать. Предупреждения, которые окружали Карлоту в тюремной камере. Предупреждения, которые, как она теперь знала, окружали жестокость, жили в ее брате.

Мальчик стал смелее, увереннее в своей аудитории. Он расправил плечи, как будто пытался стать таким же высоким, как Эмилио, и выпятил свою худую грудь. Он выглядел так, словно уже репетировал, как повторит то, как храбро донес свое послание до своих изумленных друзей.

‘ И это еще не все. Франко собирается объявить немца националистическим героем за ту роль, которую он сыграл в нашей войне ’. Он пожал плечами, когда Эмилио спросил его, что именно это значит, и вернулся к своему сценарию. ‘В Сарагосе, где живет много пилотов Голубой эскадрильи, будет парад. В честь них – и его самого. Ему собираются вручить медаль.

Проклятия разлетелись по лагерю, как молнии, и каждое из них разжигало новый гневный огонь. Виви едва слышала их из-за вихря в своей голове.

Это не по-христиански. Это не может быть по-христиански. Это было бы невозможно; это было бы слишком жестоко. Я позволяю своему воображению разыграться.

Она с трудом сглотнула и подавила сомнения, за которые тянула, отбрасывала и тянула снова, но от того, что она похоронила их, ей не стало легче. Кем бы ни был пилот, он был немцем, и тайные взгляды в ее сторону уже начались. Они начинались каждый раз, когда упоминалась Германия.

Виви работала с волонтерами больше года. Она свободно говорила по-испански. Она доказывала свою ненависть к учению рейха каждым еврейским мужчиной и женщиной, которых она вела вниз с гор, и каждым поражением Германии, за которое она поднимала тост. Но как бы сильно она ни старалась доказать, кому она предана, этого никогда не будет достаточно.

У добровольцев, среди которых она жила, были узы, которыми она не могла поделиться. Узы, выкованные на передовой гражданской войны. Связи, порожденные рождением, бедностью и рабочими кварталами, в которых они выросли. Связи, основанные на опыте, который никогда не мог принадлежать ей. Они последовали за Эмилио в Пиренеи, или они нашли его там, потому что хотели найти новое дело взамен того, которым они определяли свою жизнь. Они доверили ему свои жизни, и поэтому – ради него, а не ради нее – они приняли Виви. Но это не означало, что они доверяли ей так же, как друг другу. Это не означало, что они забыли или – в некоторых случаях – простили опасность, которой она подвергла их своим приездом или своим происхождением. Виви могла менять свой язык, акцент и внешность. Она могла бы отречься от своей страны, своей семьи и богатства, из которого она вышла. Но она никогда не была бы одной из них; она никогда не была бы испанкой. Она всегда будет в первую очередь немкой.

И если по какому-то ужасному стечению обстоятельств все пойдет не так, как надо, если он солгал мне, они вышвырнут меня вон или еще хуже. Даже если Эмилио попытается защитить меня от них.

Даже если.