Это было так близко. В первый момент, когда она услышала это, когда ее тело стало принадлежать кому-то другому, Виви ожидала, что Эмилио развернется и бросит ей вызов. Но он не взглянул на нее; он не усомнился в ее отрицании. Зачем ему это? Виви никогда не упоминала при нем свою фамилию. По его непроницаемому лицу она предположила, что Карлота тоже никогда не упоминала ее. У него не было причин устанавливать связь. Единственным человеком, которого пронзило это почти имя, была Виви.

И я все равно не поверю, что это он.

За исключением того, что она знала. На каком-то молекулярном уровне, куда не доходили отрицания. В тех местах, где его жестокость по отношению к Карлоте оставила глубокие шрамы. В тех местах, где она знала своего брата – настоящего, а не того, за кого она слишком долго цеплялась: нациста, верного слугу Гитлера, человека, чьи глаза могли пронзить ножом, если ему перечить, – он был опасен.

Она не помнила, как возвращалась в темноте в их хижину; она не помнила, как легла спать. Она лежала одна, ни о чем не думая, страшась возвращения Эмилио и нуждаясь в том, чтобы он вернулся к ней. Искала способ сказать то, что не может быть сказано словами.

Было уже поздно, когда он наконец это сделал; огонь в камине догорел, и на волокнах ставен начал скапливаться лед. Он прокрался в их постель– предполагая, что Виви, свернувшаяся калачиком, спит, и он не стал ее беспокоить. К тому времени, как она набралась храбрости сказать ему, что проснулась и ей нужно кое-что ему сказать, он тихо похрапывал и был мертв для всего мира.

Я сделаю это завтра, как только он проснется. Потому что я должен сказать ему. Я должен довериться ему. Я должна верить, что он не возненавидит меня за все те годы, когда я ничего не говорила и ничего не знала, потому что мой брат лгал мне.

Она собиралась это сделать. Но где-то в часы между темнотой и рассветом оцепенение, охватившее Виви в середине искаженного ответа посыльного, прошло, и на нее нахлынули боль и страх. Кристиан был Эль-Агилой – к какому еще выводу она могла прийти? Ложь терзала ее тело; она пронзала кожу. Все преступления, которые он отрицал, просачивались сквозь ставни и стены и скапливались вокруг кровати. Убитые дети Мадрида. Сожженные тела Герники. Пилоты, безжизненно раскачивающиеся на парашютах, которые должны были их защитить. Она всю ночь боролась с их образами, колеблясь взад и вперед между верой и неверием, между отчаянием и яростью. Писала и переписывала своего брата, пока медленно тикали часы, и теряла всякое представление о его форме.

К тому времени, когда наступило утро, она была сбита с толку и измучена. Она не могла довериться Эмилио. Ее уверенность – если она когда–либо существовала - испарилась с рассветом, как и ее мужество и ее слова. Она прошла через день и те, что последовали за ним, как точная копия самой себя. Выполняет свои обязанности с одним и тем же бесконечным рефреном в голове.

Что, если я ошибаюсь? Что, если он никогда не лгал мне и это имя принадлежит кому-то другому? Что, если я выскажусь, и это будет не он, и я зря разрушу свою жизнь?

Потому что эта возможность была единственным, что поддерживало ее. Надежда – а надежда должна была быть, потому что что за жизнь без нее? – что буквы превратятся в совершенно другое имя. Что Кристиан останется таким честным человеком, каким она хотела его видеть.

И Эмилио никогда не придется узнать, как близко они были к катастрофе.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ФЕВРАЛЬ 1945 ГОДА, САРАГОСА

El Águila. Он здесь. Наконец-то он в моих руках. Наконец-то он заплатит за свои преступления. Так почему же я не чувствую, что стою на пороге победы?

Эмилио поманил Эстебана к себе и медленно двинулся к последнему ряду деревьев, окаймляющих парк Святого Георгия в Сарагосе. Он проверил линию обзора через широкую дорогу, туда, где также прятались их товарищи. Он хотел бы, чтобы у него не было ощущения, что он совершает эти действия.

Осталось девять минут.

За девять минут до того, как машина, перевозившая Эль-Агилу из военной академии Сарагосы на Пласа-дель-Пилар, главную площадь города, достигла участка дороги, граничащего с парком, и притормозила на повороте. До приведения плана в действие оставалось девять минут.

Он достал свой пистолет из кобуры, спрятанной под пальто; он кивнул Эстебану, чтобы тот достал гранату, которую он бросит в тот самый момент, когда его противник бросит свою, и подал знак другой стороне приготовиться. Было жизненно важно, чтобы они действовали одновременно, чтобы максимально усилить неразбериху.

Осталось семь минут.