Виви прикрыла глаза от солнца и пожалела, что не может полностью спрятать лицо, чтобы никто не заметил ее замешательства. Она хотела гордиться им. Она хотела, чтобы ее восторг был настоящим. Она не хотела смотреть на своего брата сквозь призму, затемненную Герникой или любыми другими городами, которые сравнял с землей легион Кондор. Она не хотела переделывать его как черствого мужчину и рисковать разрушить все свои детские воспоминания. В этом был страх, была боль. Вот почему она все больше избегала его и не жалела, что после Бургоса они виделись лишь урывками. Она хотела верить всему, что он сказал ей там, но она больше не хотела задавать ему вопросов. Она не хотела, чтобы он задавал вопросы ей.

Мне нужны барьеры там, где их раньше никогда не было.

Это тоже было больно.

Раздались еще одни радостные возгласы, когда Кристиан повернулся и помахал рукой восторженной толпе. Другие жены мгновенно окружили Виви, предлагая свежие носовые платки для ее блестящих глаз, улыбаясь тому, насколько "одурманенной" она была своим "слишком дорогим братом". Виви подыгрывала ему, хотя никогда еще не чувствовала себя такой обособленной. Она не хотела иметь ничего общего с этими идеальными тусовщицами, хотя и знала, что ей было бы лучше, если бы она была больше похожа на них.

Герда Борман в юбке из дирндля и с туго заплетенными косами, с яростным антисемитизмом и шестью очень дисциплинированными арийскими детьми. Магда Геббельс, подруга и наперсница Гитлера, была такой же холеной, как и ее муж, пронырой. Даже гламурная жена Геринга, Эмми, которая была полной противоположностью Герде, соответствовала всем требованиям лучше, чем Виви. Она могла бы быть актрисой с гардеробом, почти таким же роскошным, как у ее мужа, и очень влюбленной в собственную красоту, ни одна из которых не была подобающей жене. Но она родила своему мужу ребенка и обожала Гитлера, который считал ее восхитительной, и Ханнес тоже был от нее без ума. И за этими тремя стояли другие женщины, подобные им, сияющие преданностью Партии, играющие свои четко определенные роли жен и матерей так, словно они были рождены для этого. Каждая из них - верная тень своего мужа.

И все они намеренно закрывают глаза на то, что это такое на самом деле. Настолько преданные, что отказываются отличать факт от вымысла. Потому что что еще это за парад, если не еще одна история, еще одна ложь? Еще один император, примеряющий свои новые одежды, и еще одно приглашение молодым людям умереть бессмысленной смертью? Почему они не открывают глаза и не просыпаются?

К сожалению, этот вопрос был таким же бессмысленным, как и смерти, и Виви уже знала ответ. Они уже проснулись; их глаза были широко открыты. Они будут продолжать следовать за фюрером, куда бы он ни попросил их пойти.

Даже несмотря на то, что надвигается большая война, которая может поглотить мужей и сыновей, которым они так слепо преданы.

О второй Великой войне в Мадриде говорили только шепотом, но в Берлине она была у всех на устах. Ханнес был одержим возможностями, которые это могло принести, и ключевой ролью, которую, как ему было обещано, он сыграет в сохранении нейтралитета Испании. Что, как Виви прекрасно понимала, означало держать это в кармане Гитлера. Что касается женщин вокруг нее, они знали, что значит мировая война. У большинства из них были более четкие воспоминания о первой, чем у Виви. И если им удалось стереть с лица земли страдания, которые принесла война, они были окружены лесом знамен, оплакивающих погибших в другом, гораздо более свежем конфликте. Не то чтобы их заботили уроки гражданской войны в Испании. Не тогда, когда на этот раз Германия стояла плечом к плечу с победителем.

Виви долгое время не было в Германии. Она надеялась – глупо, теперь она это понимала, – что прошедшие годы могли предупредить людей о том, насколько опасен Гитлер. Она надеялась, что, возможно, найдет союзника среди жен, кого-то, кто наблюдал бы за происходящим из-за кулис и был бы так же напуган неуклонно растущим насилием, с помощью которого правили нацисты, как и она. Кого-то еще, кто верил в доброту. Которые знали, что ничего хорошего не происходит от того, что их любимые отправляются в бой. Она надеялась, что, возможно, найдутся немцы, готовые изменить курс Германии. Эта надежда очень быстро угасла, когда они ехали из аэропорта в город.

Знамена и униформа Бургоса были бледной имитацией того, что ожидало ее в Берлине. Министерства, казалось, удвоились в размерах с тех пор, как она уехала – флаги, украшавшие их, были скатертями для великана. Улицы, которые когда-то мерцали зеленью лип, были перекрашены в черный и красный цвета. И эта надежда полностью испарилась день спустя, когда Ханнес вывел ее из лимузина в Каринхолл, невероятно баронское поместье Геринга на окраине города. Внутренний круг, собравшийся там на ужин, излишества которого заставили бы рыдать изголодавшихся испанцев, стал еще более ожесточенным за годы ее отсутствия. Они были полностью очарованы мечтами о судьбе мирового лидера и более чем когда-либо были полны решимости сделать Германию "чистой".

Более решительно настроенные сделать его непригодным для жизни ни для кого, кроме себе подобных.