Последняя реплика была единственным моментом, который не требовал от нее актерских способностей. Когда мальчики подняли свои знамена с именами немецких мужчин, павших в Испании, Виви пролила настоящие слезы. Но ее слезы были о тех, кого она оставила позади, а не о своих немецких соотечественниках. Ее слезы были о Испании и Эмилио.

Несмотря на то, что я стою здесь и аплодирую, это предает мужчину, которого я люблю.

У нее не было другого выбора. Ханнес посадил ее на очень короткий поводок, как только они вышли из самолета в аэропорту Темпельхоф вместе с остальной делегацией испанского посольства.

‘Больше никаких головных болей во время этого визита, вы меня понимаете? Больше никаких побегов с парадов, приемов или куда-либо еще. Это Берлин, а не Мадрид. Все заметят, если вы вдруг окажетесь не там, где должны быть, особенно Геринг, и я не позволю вашему поведению ставить мое под сомнение. Вы изменились с тех пор, как я получил это назначение, и не в лучшую сторону. Тебе повезло..."

На этом Ханнес остановился, но Виви не сомневалась, что он имел в виду. - Тебе повезло, что фон Шторер не допускает к себе в штат разведенных мужчин, иначе я бы с тобой покончил. - Он кипел от возмущения.

Пропасть между ними стала еще заметнее, когда они оказались в Берлине. Ханнес везде находил недостатки, и некому было встать на сторону Виви. Ее родители, как всегда, были поглощены Кристианом и очарованы почестями, которые выпадали на его долю. Виви была тусклой тенью по сравнению с этим. Ее отцу активно не нравилось, какой ‘неприятной испанкой’ она стала. Ее мать не переставала указывать на то, что современники Ханнеса женились на идеальных женах и произвели на свет идеальных детей. Она продолжала бросать на него сочувственные взгляды, из-за чего он стал более красноречивым в частной беседе о своей потребности в сыне и более критичным публично по отношению к Виви.

Он резко поправлял ее, если в ее акценте угадывались малейшие испанские нотки. Ему внезапно и сильно не понравилось испанское влияние, которое проникло в одежду, которую она заказала для себя в Мадриде, – инкрустированную жемчугом вышивку на шелковых лацканах или кокетке платья, кружевные штрихи на шее и запястьях. Он решил, что ее гардероб слишком броский, и послал за немецкой портнихой. Виви вернулась в свою родную страну, но, очевидно, она выделялась, как больной палец, и ничто из того, что она говорила, делала или носила, не было правильным. Поэтому она не стала сбрасывать со счетов едва завуалированные угрозы Ханнеса. Она знала, что если бы не назначение нового посла со строгим моральным кодексом – и обещание, что Испания по–прежнему имеет первостепенное значение для рейха и это лучшая должность для продвижения по карьерной лестнице, - Ханнес начал бы искать новую работу и более послушную жену-немку. И – что бы ее сердце ни говорило об обратном – этого не могло случиться, вот почему Виви так красиво выступала перед толпой на шествии.

Берлин, возможно, был последним местом, где она хотела бы быть, а Ханнес, возможно, воплощал все, чего она не хотела видеть в муже. Но она должна была выглядеть по-немецки и оставаться замужем. Потому что не было Мадрида без Ханнеса. А без Мадрида вообще ничего не было.

‘ Виви, ты что, не слышала, что я сказал? Боже, ты за много миль отсюда. Твой брат приезжает – разве ты не слышала, какое там было волнение? Разве ты не хочешь, чтобы он видел, как ты радуешься?

Виви подпрыгнула, когда Герда Борман – жена одного из ближайших рейхсминистров фюрера и самозваный блюститель морали для остальных – не слишком мягко ткнула ее локтем в ребра. Она быстро начала махать руками и выкрикивать имя Кристиана. Не то чтобы был какой-то шанс, что он увидит или услышит ее, даже если она закричит во всю мощь своих легких.

Толпа, особенно женщины, впала в истерику, когда пилоты поднимались на трибуну, и шум стоял оглушительный. Виви все равно с энтузиазмом присоединилась. Она даже ухватилась за крепкую руку Герды, как будто весь этот опыт ошеломил ее. Что в некотором смысле и произошло.

Наземные войска получили радушный прием, но было ясно, что ни один из тысяч солдат, служивших бок о бок с армиями Франко в Испании, не мог соперничать с гламурными летчиками. И лесть была адресована не только Люстгартену. Берлинская пресса обращалась с пилотами так, словно они сошли со страниц скандинавской мифологии. Мужчины хотели быть ими; у женщин всех возрастов подкашивались колени при виде них. А Кристиан был героем из героев. Толпа взревела, как будто увидела мессию, когда Гитлер приколол Испанский крест с бриллиантами и мечами – высшую награду, вручаемую на церемонии, – к своему синему мундиру, и Виви громче всех. Но внутри она не ликовала.

Сколько тел скрыто под этой медалью? Скольких жизней это стоило?

Ей не хотелось думать ни о мертвых, ни о том, как они умирали, в тот же момент она болела за своего брата. Когда-то давно Кристиан был ее идеальным героем, и думать о нем плохо было невозможно.

Но сейчас?