Их песня разнеслась по переполненным улицам, направляясь к Гран-Виа, набирая голоса, подобно снежному кому, собирающему снежинки. Рев становился все громче и громче по мере того, как толпы, заполонившие тротуары и заполнившие балконы, подхватывали припев. Черпая силы в ударах барабанов, задающих темп, топоте ног и бесконечных аплодисментах. Черпая силы в надежде, наполнявшей радостные возгласы, когда город побуждал своих сыновей и дочерей гордо стоять и сражаться.

Мадрид уже несколько недель был вулканом, страх и ярость клокотали на улицах с приходом лета и повышением температуры. Виви ждала, что напряженность выльется в насилие, во взрыв ненависти к вооруженным силам, угрожающим существованию Республики. Вместо этого ее окружали возбуждение и праздник, и было нетрудно понять почему. Больше не было ожидания, больше не было удивления; больше не было невидимых врагов.

Озвучиваемая шепотом угроза, наконец, стала очевидной – компания генералов, которые хотели возвращения к более традиционной Испании, устроили военный переворот со своей базы в Марокко, и их войска начали высадку в Севилье. Первые репортажи, которые были наполнены облавами и массовыми казнями, были ужасны. Но новости также выбили пробку из бутылки и позволили начать ответный удар. Что и было сделано под таким ярким солнцем, что тени от кованых балконов падали, как кружевные мантильи, на головы батальонов лоялистов и придавали марширующим колоннам вид святого крестового похода.

Да поможет Бог Франко и его генералам, если он думает, что эти войска можно легко разбить. На их стороне слишком много любви, чтобы потерпеть неудачу.

Ханнес бы не согласился; он пришел бы в ужас, если бы заподозрил, о чем думает Виви. Ханнес хотел, чтобы фашистские армии генералов уничтожили всех до последнего сторонника Республики, и он не сомневался, что такова будет их судьба. Но Ханнеса не было с ней, и Виви не собиралась впускать его в свои мысли. Ее не интересовало то, за что он выступал – вместо этого ей нужны были толпы, их радость и надежда. И она хотела разделить их сердца и их страсть; она хотела иметь долю в городе, который так отчаянно пыталась открыть для себя.

Все, чего хотела Виви, - это понять Мадрид, но каждый раз, когда она думала, что приблизилась к разгадке, что это такое, это снова ускользало от нее.

Это было непредсказуемое место – она поняла это очень быстро. Погода в Мадриде меняла настроение, как у малыша, иногда все в один и тот же день. Ярко-голубое небо могло в мгновение ока стать серым. Ветра, дующие со Сьерра-де-Гвадаррама, могли сменить времена года с весны на зиму быстрее, чем она успевала застегнуть пальто. Это была не Севилья Елены, пропитанная апельсинами. Улицы Мадрида были пропитаны запахами бензина и табака, кофе и горького шоколада, а также металлическим привкусом перегревающихся трамваев. И нанести это на карту было непросто. В отличие от степенного и тщательно регулируемого Берлина, широкие бульвары Мадрида, украшенные искусно вырезанными фонтанами, за поворотом превращаются в темные узкие переулки, в мгновение ока меняя элегантность на бедность. И, помимо всего прочего – в любое время дня и ночи – это было громко.

В летние месяцы – и в любые другие, обещавшие тепло, – Мадрид жил своей жизнью на улице и, казалось, без сна. Продавцы цветов перекрикивали разносчиков газет, часто из тех же самых переполненных углов. Столики кафе боролись за место; официанты боролись за клиентов. Толпы людей кишели на Пуэрта-дель-Соль и Пласа-Майор, как огромные стаи перелетных птиц, крича и жестикулируя, в то время как дорожные полицейские дули в свои свистки, трамваи звенели колокольчиками, и все кричали громче, чтобы их услышали. Мадрид был городом, постоянно находящимся в движении, и он так же горячо относился к политике.

Все оттенки политических убеждений проникли в город и заняли свое место. Консерваторы и либералы, монархисты и лоялисты. Приверженцы Сталина и Троцкого. Анархисты и сторонники фашистской фаланги, которая поддерживала Гитлера и присягнула генералам. Даже у правительства Республики было больше мнений в своих рядах, чем большинство посторонних могли бы сосчитать. Виви, которая была так же очарована присутствием оппозиции и дебатами, как Ханнес был в ужасе от этого, быстро отказалась от попыток расшифровать названия партий, которые представляли собой мешанину аббревиатур и букв. Для нее было достаточно – хотя и не для разъяренных дипломатов и гостей на бесконечных обедах, которые она высиживала в немецком посольстве, – что вечеринки вообще существовали и не были стерты в порошок одним всемогущим набором взглядов. Она держала это при себе; она держала это при себе все больше и больше.

Виви потратила год, влюбляясь в Мадрид. Ханнес потратил год, продолжая ненавидеть его. Ей нравилась его живость; он ненавидел его хаос. И каждый раз, когда он называл испанских рабочих "низшими существами", которых "нужно подчинять", каждый раз, когда он отказывался проявить хоть малейшую каплю сочувствия к кому-либо, оказавшемуся в трудной жизненной ситуации, ее сердце воздвигало перед ним еще один барьер.