‘ Я не уверен, что понимаю, о чем вы спрашиваете. Вы ожидаете, что я буду шпионить за своим шурином и сестрой? За немецким дипломатом и его женой? Они, конечно, вне подозрений?

Он тут же пожалел, что не подбирал слова с большей осторожностью или не понимал, что Гейдрих будет придираться к каждому из них.

- Никто не упоминал о подозрениях; какими бы они ни были? Или о чем-либо, связанном с вашей сестрой. Но если ты думаешь, что есть причина... Он сделал паузу, но его улыбка говорила о том, что он знал, что Кристиан не ответит. ‘Позволь мне объяснить. Государственный переворот - это пока всего лишь слух; я сомневаюсь, что это всего лишь мысль. Мы не предупредили сотрудников посольства о такой возможности и не будем предупреждать – все, что мы делаем в Испании, должно быть незаметным, а языки там очень развязаны. Все, о чем я прошу вас, – это использовать эти знания, которыми герр фон Беклер – и его жена - пока не обладают, и посмотреть, соответствует ли им то, что вы услышите. Я вкладываю в ваши руки крошечный кусочек головоломки, но вы никогда не знаете, что важнее, и лучше всего играть с как можно большего количества точек зрения. И, насколько я знаю, это не имеет ничего общего с подозрениями или вопросами лояльности. За каждым в какой-то момент следят, оберлейтенант, или наблюдают, или и то, и другое. В конце концов, именно так хорошо управляемое сообщество остается хорошо управляемым".

Геринг– который уже некоторое время постукивал по своим часам, закончил встречу на этом. Он выгнал Кристиана из здания, пожаловавшись, что от Гейдриха у него мурашки по коже. Кристиан не мог с этим поспорить. Он также был обеспокоен тем, что непреднамеренно подставил Виви под длинный нос Гейдриху, хотя быстро решил, что лучше не предупреждать ее и рисковать утечкой информации, которая, несомненно, дошла бы до него. Кроме того, если не считать вспышки гнева на свадьбе, которая, по убеждению Кристиана, была вызвана ее слишком мягким характером, а не какими–то опасно ошибочными политическими взглядами, Виви никогда не проявляла никакого интереса к политике или ее последствиям. Вряд ли он ожидал, что такое мышление изменится в Испании.

И ее воспитывали так же, как и его, особенно после смерти Елены; во всяком случае, ее воспитывали гораздо более жестко. Ее учили быть гордой немкой, гордым членом рейха и матерью его будущих сыновей. И она была женой дипломата со всем грузом ответственности, который это несло. В этих фрагментах было гораздо больше смысла, чем в любой из головоломок Гейдриха.

Кристиан перестал беспокоиться о Виви еще до того, как прошел мимо конца строительной площадки. В этом не было необходимости. Может, она и замужняя женщина, но для него Виви была всего лишь девушкой с очень ограниченными знаниями о том, как устроен мир, и она всегда следовала его примеру.

Она была последним человеком в мире, который мог создать ему проблемы.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ИЮЛЬ 1935 года, МАДРИД

Жара накрыла Виви волной в тот момент, когда она вышла из самолета на липкую взлетно-посадочную полосу. Он обвился вокруг ее тела, стягивая куртку с плеч и делая ее белую панаму толстой и тяжелой, как бархатный шарф.

В Берлине летом тоже были теплые дни, но жара, которая встретила их прибытие в мадридский аэропорт Барахас, была совершенно иной. Это проникло в кости Виви и проникло в ее кровь; это заставило ее почувствовать, что она вот-вот растворится. И свет тоже был другим зверем. Солнце проглянуло сквозь каждое облачко на кобальтово-синем небе. Оно размыло горизонт и заставило задрожать острые края; оно придало знакомым краскам новые яркие оттенки.

Вот из чего была сделана моя абуэлита; вот где она была выкована. И теперь моя очередь купаться в этом, принимать это. Испытывать ту же страсть, что и она, и быть свободным.

В воздухе пахло горячим асфальтом, двигателями и топливом, а не апельсинами, которыми, по словам Елены, пропитались улицы ее родной Севильи. Виви было все равно – у нее никогда так не кружилась голова. Она подняла лицо к небу и рассмеялась, когда солнечные лучи вызвали голубую рябь, не обращая внимания на разъяренное: "Ради Бога, держи себя в руках".

Она последовала за ним в здание аэровокзала в форме подводной лодки, где их ждал чопорный сотрудник посольства, отчаянно желавший снова оказаться снаружи, на солнце. И она сняла шляпу и высунулась из окна, как только забралась в ожидающий ее "Мерседес", восхищаясь всем, что только могла увидеть, от усыпанных орехами пурпурно-серых ветвей миндальных деревьев до красной черепицы, покрывающей грубо выбеленные дома, похожие на косяки ярких рыб. Последнее, о чем она заботилась, - это контролировать себя.