Никакого ответа, но мне спокойно протягивают руку. Правую. Полностью покрытую образцом из колбы. Я же вкладываю свою и еще успеваю пробежаться в памяти по характеристикам этого элювия. Он не токсичен и нас не отравит. Но то, что сейчас между нами происходит, куда опаснее любого яда: непонятное, пугающее уже тем, что Каэтано даже не пытается объясниться доступным ему способом.

Только снова опускает глаза к нашим переплетенным пальцам и, улыбнувшись, неожиданно притягивает к себе.

Глава 13.2

Кажется, он делает именно то, чего я не позволила ему вчера вечером: опять зачем-то рассматривает мою руку. Но мне надо немедленно все прервать – теперь в этом жесте угадывается тайна – нечто сакральное для него и его народа. Особенно если добавить сюда взятый из колбы образец, который что-то да значит среди сиххатов.

Я словно ввязываюсь в какой-то обряд и с чем-то соглашаюсь. Ведь одно то, что сама тянусь к нему добровольно, – уже немало.

Да, стоило бы мне разобраться, что же происходит.

Нет! Стоило бы уйти…

Но мысль угасает, едва мы вновь встречаемся взглядами.

Страшно стоять тут в полумраке. Стоять с ним так близко, когда его рост и превосходство в физической силе давят сверху: и жар, исходящий от него, и запах чистой кожи, и звон тишины... Все это непривычно для меня, неправильно, но оттого и желанно.

Мне не просто любопытно пойти до конца. Мне это нужно.

И я не возражаю... Молчу, когда, прекратив изучать наши перепачканные багровым пальцы, он притягивает меня еще ближе, так, чтобы уже в следующий миг коснуться моей рукой своей щеки. От этого приходится стать совсем рядом, иначе я бы тянулась к нему на носочках.

Кожа у него теплая, неожиданно приятная на ощупь, пусть я и колюсь о легкую щетину. Но не успеваю распробовать все ощущения, потому что он не задерживается на этом прикосновении – опускает мою ладонь себе на грудь, в область сердца.

Даже если бы я могла сейчас выдавить из себя хоть слово, пересилив волнение и страх, вряд ли услышала бы собственный голос. Я чувствую лишь его сердцебиение – ровное и спокойное. А еще вязну в аметистовых глазах, может, и не сразу, но безнадежно: все мое внимание стягивается к ним и к ожиданию чего-то неясного.

Чего именно, понимаю с опозданием. Дыхание сбивается.

Поцелуя…

Я жду, что он меня поцелует.

Вот на какой мысли действительно пора было бы очнуться. Ведь это будет черта куда более запретная, чем все нарушенные мною правила вместе взятые.

Мы же знакомы всего сутки. И того меньше: мы встретились прошлым вечером. Но думать о том, как так вышло, что от первого взгляда, напугавшего меня до полусмерти, до взгляда, в котором я сама хочу утонуть, прошло только двадцать часов моей жизни, не получается.

В эти секунды я готова закрыть глаза и на свой статус, и на имя, и на род, и на долг – все то, что несут мои плечи.

Всего-то короткий поцелуй… Один протест на память – большего жизнь мне не даст.

Закончится и эта мнимая свобода: после двадцатипятилетия меня обязательно выдадут замуж. До того же лейдам из правящего дома еще позволялось хоть как-то влиять на свой выбор, но тех, кто его не делал или же делал неугодный, уже не спрашивали – за них все решали главы дома. В моем случае отец и император.

Не послушать их – пойти против блага Империи.

Пойти против Империи – предать основы, которые во мне укрепляли с рождения.

Так что уготованной судьбы в любом случае не избежать – в этом не обманываюсь. И на бунт иду осознанно – если он склонится ниже, потянется вперед – я его не оттолкну.

Но, доведя нас двоих до такого состояния, Каэтано ничего не выбирает, и все же его эмоции я угадываю верно – не могу же ошибаться настолько. Он уже несколько раз опускал взгляд на мои губы, и сейчас задерживается там на пару секунд.

Он тоже этого хочет.

Тогда почему же медлит?

Молчание затягивается: из неловкого и опасного для меня постепенно становится еще и невыносимым. А через миг – горьким.

Одного я ему никогда не прощу.

Нет, не бездействия. И не того, что сама бы поцеловала первой.

Не прощу того, что не предупредил...

Он ведь слышал!

Должен был и все равно позволил этой сцене обзавестись свидетелем…

— Таррина!

От внезапного окрика Нирши я дергаюсь. Отскакиваю назад так резко, что едва не падаю.

— Я же… я не... – вырывается у меня сбивчиво, но она наседает.

— Ступайте в лабораторию!

— Нирша, я...

— Живо!

И спорить с ней нельзя, устраивать разбирательства прямо тут.

Мне бы провалиться под землю, лишь бы она ничего не добавила. Более того, подчиняюсь я сразу, теперь уж точно как самая настоящая провинившаяся воспитанница. Даже голову в плечи втягиваю. Прошмыгнув мимо нее, смотрю себе под ноги.