Я рискнул медленно повернуть голову, чтобы попытаться определить их местоположение. Он стоял метрах в трёх-четырёх от меня посреди проезда. На нём был сшитый на заказ современный костюм в тонкую полоску цвета древесного угля. Он стоял, слегка расставив ноги для равновесия, руки свободно опущены — готов к действию. Я с удовлетворением отметил: безупречный стиль пиджака был нарушен диагональным следом от ожога от плеча до талии, а брюки от бедер и ниже промокли насквозь — очевидно, Найтингейл преподал ему урок по подбору стиля рабочего гардероба.

Лесли была справа от него и продолжала обыскивать машины. Отсюда мне не было видно «Рено», но белый «Хаммер», за которым оно пряталось, на полметра выступал за линию разметки. Она продолжала проверять каждую машину по очереди: обходила сзади, взламывала замок багажника заклинанием, быстро осматривала салон и пространство для ног — чтобы убедиться, что ничего не спрятано. На каждую машину уходило около тридцати секунд вместе с ходьбой.

— Ну а кроме лица-то что? — сказал я. — Почему ты работаешь с этим типом?

Лесли проигнорировала меня, но вопрос явно задел Мартина Чорли.

— Потому что она — настоящему англичанка.

— А я нет?

— Нет, — сказал он. — Не то чтобы я тебя за это виню, пойми. Твою мать наверняка просто заманили сюда, чтобы заткнуть какую-нибудь дыру в системе здравоохранения, водить автобус или делать другую работу, для которой никчемный местный рабочий класс оказался неспособен.

Или, подумал я, потому что она была без ума от джаза и не смогла достать билет в Нью-Йорк. Он, должно быть, кое-что знал о моей семье. Я был уверен, что он наводил обо мне справки и наверняка расспрашивал Лесли, что ей известно. Моя мама, у которой была хорошая работа в американской библиотеке во Фритауне, к несчастью, подхватила джаз по радио и рванула на яркие огни большого города — любого города, — и так нашла Лондон и моего отца.

А может, он считал, что быть фанаткой джаза — это удел только молодых белых женщин, или, что ещё вероятнее, ему просто было лень увязать имеющиеся сведения в адекватную картину. И слава богу, потому что если бы он это сделал, то знал бы про «Рено», который стоял шестым в ряду от того места, где сейчас находилась Лесли и аккуратно, с треском вскрывала двери довольно аппетитного серебристого «Порше».

— Но Лесли — настоящая британка, — сказал Мартин Чорли, который, как я понял, ждал подобного слушателя годами. — Та чудесная смесь романо-кельтов и англосаксов с примесью датчан и щепоткой норманнской крови. Счастливое племя, покорившее мир и способное сделать это снова, если все их дети будут добры и естественны.

— Генрих Пятый, — сказал я. — Вы сейчас выдаете ту часть, где Дерек Джекоби представляет предателей.

— Было время, когда монархия значила нечто большее, чем чаепития и секс-скандалы, — отозвался Мартин Чорли. — До Саксен-Кобургов, до Тюдоров или кого угодно, о ком сняли мини-сериал на американском ТВ.

— Альфред Великий? — спросил я.

— Я всегда считал, что для парня из трущоб ты подозрительно хорошо образован, — сказал он.

— Что тут скажешь? В детстве я пересмотрел кучу выпусков «Команды времени».

— Это не настоящая археология, — отрезал Мартин Чорли. — Поговори с любым нормальным профессиональным археологом, и он тебе скажет, что «Команда времени» — это курам на смех.

— Вы многих археологов знаете? — спросил я.

— Я много читал, — сказал он, внезапно став уклончивым, что сразу меня насторожило.

— Какой ваш любимый период? — спросил я.

— А твой? — ответил он вопросом на вопрос.

— Мне нравятся римляне.

— Ты же полицейский, — сказал Мартин Чорли. — Конечно, тебе нравится системная и официально одобренная жестокость.

На самом деле, подумал я, мне нравились их тёплые полы и регулярные бани.

— Мне нравятся Тёмные века, — сказал Мартин Чорли, перекатывая слоги во рту. — Когда человек мог сам стать мифом.

Я мог бы болтать об археологии и викторианском романтизме весь день, но увы, работа должна была быть на первом месте. Поэтому пока я позволял Мартину Чорли разглагольствовать, я кое-что для него готовил.

Любой может почувствовать, когда кто-то творит магию рядом с ним — если знает, на что обращать внимание. На самом деле невозможно обучиться магии без того, чтобы кто-то сперва не продемонстрировал тебе формы. С самого начала я задумывался: могут ли одни формы быть «громче» других? Провести такой эксперимент несложно. На этот раз Найтингейл не стал возражать — отчасти потому, что умение считывать формы служит ключом к победе в магической дуэли. Но главным образом, как мне кажется, потому, что это заставляло меня отрабатывать стабильность эффекта, на которую он прямо-таки молится.