Поэтому я жду, сохраняя длинные, размеренные толчки, при этом целую её и позволяю рукам блуждать по её красивому, спортивному телу. Пусть у неё нет всех этих изгибов и BBL91, которые так популярны в медиа, это не имеет значения. Черри не пытается быть никем, кроме Черри, и от этого она безумно прекрасна совершенно по-своему. Это сводит меня с ума, идеально сводит с ума, но впервые я отвергаю контроль, за который так тщательно боролся всю жизнь, и позволяю себе потеряться в её хаосе.

Я сжимаю её бёдра, большими пальцами поглаживая там сильные мышцы. Ласкаю её грудь, дразню соски, пока её идеальные губы не раскрываются в отчаянном вздохе. Скольжу пальцами туда, где мы соединены, кружу вокруг клитора, чтобы она танцевала на грани экстаза, пока я спешу встретить её там.

— О боже, вот там. Да, двигай пальцами именно так!

Я ничуть не против указаний, совсем, потому что, дразня этот маленький комочек таких чувствительных нервов, чувствую, как она реагирует, раскрываясь для меня, пока наконец узел не проскальзывает за её вход и не начинает полностью раскрываться внутри неё.

— Охуеть! — вскрикивает она, её ноги полностью распахиваются, а руки ложатся на живот, будто она чувствует меня у себя в желудке. И хотя моему эго приятна эта ласка, я знаю, что физически это невозможно. — Я такая наполненная!

Её слова для меня словно сладчайший криптонит (вымышленный минерал, о котором я узнал только после того, как она вывалила на меня кучу информации о нескольких ведущих сериях комиксов), и я чувствую, как мой собственный оргазм с силой несётся на меня. В спешке стиснуть зубы я прикусываю язык, удваивая усилия, чтобы довести Черри до финиша вместе со мной.

Хотя со здоровой точки зрения я знаю, что никогда не стоит оценивать качество секса только по оргазмам, я отчаянно хочу, чтобы мы сорвались вместе. На самом деле это кажется необходимым, даже если у меня не хватает мозгового ресурса объяснить самому себе почему.

Почему на самом деле не важно. Важно то, что мысль о потере Черри подняла бунт и во мне, и в моём волке, и я хочу убедиться, что такого больше никогда не случится.

— Я близко, я близко! — кричит Черри, и я знаю, что это правда, по тому, как она сжимает меня, как её стенки почти отчаянно трепещут.

Я вкладываю всё в то, чтобы продержаться эти последние несколько минут, пока делаю всё, что ей нравится. Провожу языком по её соску, впиваюсь пальцами в бедро, шепчу все эти грязные похвалы, от которых её сердце подпрыгивает.

И вот, когда мне уже кажется, что я сейчас взорвусь, Черри издаёт жалобный вскрик и выгибается над кроватью, мышцы так натянуты, что я вижу, как они двигаются под кожей.

Это мой сигнал отпустить себя, и я отпускаю. Разрядка обрушивается на меня с силой кувалды, и звук, который вырывается из меня, — по-настоящему звериный. Я издаю рёв, достойный моего статуса альфы, никаких слов, только первобытное выражение. Я изливаюсь в Черри, и, несмотря на то что знаю о её контрацепции, мой разум заполняют образы её с округлившимся животом или поместья ВанМарков, наполненного топотом маленьких ножек. Я всегда предполагал, что наследник появится у Джексона (случайно), но если бы мой внутренний волк добился своего, я бы принял эту честь на себя.

Черри всё ещё потеряна в судорогах своей разрядки, когда моя отступает, и я держу её, помогая пройти через это словами. Ничего слишком отчётливого, просто шёпот ободрения и слова о том, какая она, блядь, идеальная.

— Вот так, умница. Дыши для меня, детка, просто дыши.

Держать её так кажется удивительно интимным, даже после всего, что мы сделали. Однако я не останавливаюсь, берегу этот момент, пока она не поднимает на меня взгляд с собранностью человека, которого основательно развратили.

— Привет, — шепчет она. Я не думал, что смогу полюбить то, как она звучит, ещё сильнее, чем уже люблю, но, похоже, именно туда мы и движемся.

— Привет, — бормочу, медленно опуская её на матрас, поворачивая её на бок. Мы до сих пор соединены и останемся такими ещё довольно долго. — Хочешь немного поспать? Я разбужу тебя, когда мой узел спадёт.

Она кивает, оставляя крошечный поцелуй на моей ключице, затем её веки опускаются. Когда её дыхание замедляется, она бормочет что-то, чего я не могу разобрать даже своим усиленным слухом.

— Что ты сказала?

Она слегка приходит в себя и повторяет:

— Если это враг, который захватил твоего брата, нам стоит начать с двух самых очевидных и от них уже двигаться дальше.

Для человека, которому только что дважды вынесло мозги оргазмом, это звучит удивительно связно, и, не знай я лучше, я мог бы начать сомневаться в собственном мастерстве.

— И кто эти двое самых очевидных? — бормочу, поглаживая её волосы.

— Семьдесят-восемьдесят процентов всех убийств совершаются кем-то, кого жертва знает. Так кто две семьи, которых твой отец знал лучше всего? Я почувствовала в той комнате очень много предательства. Сначала подумала, что это то, что чувствует большинство жертв перед тем, как кто-то нарушает социальные правила ради насилия, но, очевидно, я ошиблась.