Она поморщилась.

— Самая дорогая моя, мне пришлось.

— Вы отдали ему людей.

— Я отдала ему пленных из Лета.

— Вы отдали ему людей.

И за это я спасла свою дочь, — защищалась она вполголоса. — За это Джерин из Зимы преодолел огромное расстояние, чтобы вылечить отвергнутую принцессу, которая олицетворяет всё, что он презирает. Ради этого он здесь. Благодаря этому ты выживешь.

Двадцать заключенных, которых я выторговала у Лета.

Девятнадцать, мысленно поправила я. Девятнадцать пленных, теперь, когда один из них сгорел заживо.

Матушка отдала остальных Зиме — двору, известному своими жестокими экспериментами над прирожденными душами. По слухам, Принц Джерин лично руководил этими процедурами. В Лете была самая большая популяция обезумевших пленников, и Зима ценила это превыше богатства. Во второй раз торговая поправка из Декрета о Дураках была приведена в действие — и на этот раз Осенью.

И Флэр. Та женщина в подземелье, которая ненамного старше меня. Добрая женщина с золотистыми глазами и свирепым взглядом, которая раз за разом выцарапывала одну и ту же группу слов на кучке грязи. Та, чей взгляд озарился, когда она увидела нас с Поэтом, та, что наконец-то доверила нам свое имя.

Теперь она принадлежала Зиме. Я проверяла пленных ранее и с облегчением убедилась, что в огне погибла не Флэр. Я представляла для нее будущее, полное надежд, и только сейчас узнала, какой изверг предъявит на нее права следующим.

— Вы отдали ему Флэр, — произнесла я. — Вы отдали ее ему.

Первоначальное замешательство матушки сменилось пониманием.

— Ты обращаешься к заключенным по именам.

— А вы ожидали от меня чего-то меньшего?

Ее лицо преобразилось, в глазах промелькнул отблеск гордости.

— Никогда, — сказала она. — Твой отец поступил бы так же.

Память об отце немного сняла тяжесть в моей груди. Но лишь немного. Мы с Поэтом выучили имена каждого пленника, и хотя некоторые из них были враждебны, большинство — нет. Если уж на то пошло, сегодняшний вечер доказал, что заключенные были далеко не так порочны, как свободно разгуливающие придворные, мнившие себя святошами.

Покои были оформлены в различных оттенках коричневого и серо-коричневого, от обоев с листвой до бархатных подушек. Шалфейно-зеленые акценты придавали пространству немного мягкости. Над массивной, богато украшенной резьбой каминной полкой висела картина маслом — медная лиса среди ярких деревьев.

Я долго смотрела на это произведение искусства.

— Я знаю, как высоко Зима ценит подопытных. Но неужели прирожденные души настолько ценны, что Джерин предпочел бы эксперименты смерти принцессы-анархистки? Или он не воспринимает угрозу нашей кампании всерьез?

— Возможно, и то, и другое, — раздался голос матушки рядом со мной. — Принц прямолинеен до резкости, но он не славится тем, что объясняет свои мотивы. Он методичен до такой степени, что это впечатлило бы Поэта, если бы шут не презирал его по праву. Но если у Джерина и есть более веская причина принять эту сделку, никто из нас ее не узнает. То, что Зима не хочет, чтобы ты знала, ты не узнаешь.

Грустная улыбка тронула мои губы.

— Вы забываете, с кем я связана.

Я отвернулась от картины и увидела, что матушка изо всех сил пытается изобразить улыбку. По правде говоря, я бы отказалась от медицинской помощи Джерина, если бы знала цену. Но я никогда не сказала бы об этом матушке или Поэту, потому что знала, что они ответят.

— Мы должны остановить его», — вместо этого настаивала я.

Матушка покачала головой.

— Договор имеет обязательную силу, и мы не можем позволить себе оскорбить Зиму. Сильвия и Дория — не проблема, но их наследник — совсем другое дело. Если ты думаешь, что Риз — это проблема, то ты не захочешь наживать себе врага в лице Джерина.

Как я ни старалась, я не смогла скрыть язвительный тон в своем голосе. «Да, я очень хорошо помню его последний визит. Похоже, он не изменился».

— Он найдет способ повлиять на своих двоюродных бабушек так, что они этого даже не поймут, — предостерегла Авалея. — В свою очередь, ты можешь обречь на гибель эту нацию, включая каждую прирожденную душу — в том числе и Нику — ради девятнадцати.

— Но должен же быть какой-то выход.

И снова тревога завладела лицом матушки.

— Выслушай меня, — попросила она, ее интонация была напряженной, словно она вытаскивала эту речь из собственной грудной клетки. — Это будет твой выбор, но выслушай меня.

— Мой выбор.

То, как она это подчеркнула. Опираясь на историю переговоров между членами королевских семей и знатными домами Темных Сезонов, я знала, к чему она клонит. Меня воспитывали, чтобы я это знала. Тем не менее, матушка и отец никогда не рассматривали подобный вариант, если только не оказывались в отчаянном положении.

Мой ответ был пропитан ядом.

— Я не сделаю этого, — процедила я, чеканя каждое слово. — Я никогда этого не сделаю.