— Пять минут. Это всё, о чем прошу. Пять минут, когда ты не борешься со мной на каждом шагу. Позволь направлять тебя, — его пальцы переплетаются с моими, погружая ладонь в почву. — Выдохни из себя гнев, — приказывает он мягко. — Это жестокое побуждение главенствовать, заставить мир гнуться и ломаться под твою волю — ты должна отпустить его. Здесь оно приведет лишь к тому, что ты истечешь кровью до последней капли.

— Скажи, что ты видишь в этом иронию, — шепчу я.

Его зубы задевают мочку моего уха в предостережении.

— Не давай повода передумать насчет этого маленького урока, — шепчет он в ответ.

Выдохни из себя гнев. Отпусти его. Две змеи, обвившиеся вокруг твоего сердца. Какая выживет?

Та, которую ты кормишь.

И я замолкаю. Позволяю Волку вести, его тело движется вместе с моим, пока он показывает, как задобрить розы. Очень похоже на своеобразный танец— медленное скольжение его мозолей по моим костяшкам, непристойный способ, каким мы состыковываемся, ритмичное сжатие и скольжение пальцев в земле. Толчок и притяжение. Отдача и принятие. Он наступает — я отхожу. Он требует — я уступаю. Снова и снова, неумолимые, как океанский прилив, стачивающий камень.

— Вот так, — одобрение в его голосе посылает жидкий жар в низ живота. — Ты быстро учишься.

Это ощущается… хорошо. Излить себя в эту простую задачу и позволить всему остальному отступить на задний план. Плотное тепло его тела просачивается в мою кожу, заземляя. Усмиряя. Бессознательно растворяюсь в нем, тело обмякает.

Если он и удивлен капитуляцией, то не показывает этого. Только смещает вес, чтобы лучше поддерживать меня.

Я теряюсь в ощущениях. Скольжение его мозолей по моим ладоням. Ровный стук сердца в мой позвоночник. Здесь нет места гневу. Есть только это. Он. Я. Розы.

— Так почему тебя зовут Волком? — спрашиваю, заполняя тишину.

— У многих богов по несколько имен, — говорит он, наклоняясь через меня, чтобы дернуть узел бирюзовых сорняков. — Тех, что даны при рождении. И тех, что мы зарабатываем.

— Это не ответ.

Краем глаза вижу кривую усмешку.

— Как, по-твоему, меня следовало бы называть?

— Ястреб, может быть. Из-за крыльев. Или другое птичье имя.

Он мягко смеется, сжимая одну руку на талии, пока наклоняется вперед, чтобы шепнуть на ухо:

— Я напоминаю тебе птицу? — его зубы задевают мою шею. — Или волка?

Ну, тут он меня поймал.

— Крылья не уникальны в Сциллари, — добавляет он. — Заработанные имена не происходят от того, с чем мы все рождаемся.

— Тогда как ты заработал свое имя?

Он замолкает, а затем говорит.

— Ты задаешь чересчур много вопросов.

Я не давлю. Складываю тайну его имени вместе со всеми остальными — почему он позволяет этим розам дичать, когда явно их любит, почему ненавидит мою семью. Все эти крупицы, которые он прячет, громоздятся, как камни. Потому что сейчас он досягаем. Уязвим. Мужчина под божеством — тот, кто, возможно, нравился бы мне, если бы мы не были теми, кто мы есть.

— Это почти мило, — говорю в сгущающиеся сумерки, — когда ты не грозишься сожрать мое сердце.

Запинка в его дыхании. Чувствую шепот улыбки, спрятанной в изгибе моей шеи.

— Ох, Бриони Девалиант. Это был комплимент? Мне стоит тревожиться?

— Просто наслаждаюсь переменой темпа, — сосредотачиваюсь на гипнотическом движении его пальцев поверх моих. На том, как кожа мерцает звездной пылью в опускающейся ночи — такой поразительный контраст опалесцирующему37 блеску моей собственной. — Жду, когда мы вернемся к нашей обычной враждебности.

Руки, обнимающие меня, напрягаются, а затем расслабляются.

— Не всё должно быть битвой. Иногда божество — это просто мужчина, желающий, чтобы тебе стало хорошо после того, как он заставил тебя чувствовать себя плохо, — он замолкает, и когда говорит снова, слова будто вытягивают из него силой. — Иногда он говорит и делает непроизносимое дерьмо, которое не может забрать обратно. Он лажает и пытается всё исправить.

— Это твой способ извиниться? — рискую бросить на него взгляд.

— Да. Это не было… — он выдувает короткий, досадливый выдох. Отдающий теплом прямо в мой затылок. — Прошлая ночь была не о тебе. Не совсем.

Вчера на его лице была эмоция. Под маниакальным блеском, рычанием и лязгом челюстей у моей яремной вены пряталась боль — такая глубокая, что резала, как стекло.

— Что-то ранило тебя, — говорю, тщательно выбирая слова.

Что-то сломало тебя.

— Да.

Мое сердце спотыкается и запинается. Я прочищаю горло.

— Многие раны кровоточат под кожей, — тихо говорю, думая о своих днях в Хеллевиге. — Их не видно, но чувствуешь их с каждым вздохом. Хуже, когда кто-то еще видит, как ты разваливаешься на части, — мои руки теперь дрожат, но я заставляю себя продолжать. — Особенно если это кто-то, кого ты ненавидишь. Будто вручаешь ему нож, зная, что истечешь кровью по всему полу. Но так одновременно и легче, потому что этот человек уже изнывает от желания ранить тебя. И это значит, что тебе не придется самой запускать пальцы в рану. Получаешь агонию без вины.