Не тогда, когда я на расстоянии одного неверного вздоха от того, чтобы вовсе выйти из собственной кожи. Не тогда, когда она принадлежит к роду, ответственному за каждую гноящуюся рану, каждое воспоминание. За все способы, которыми я был покорежен и сломан, пока не стал… вот этим.

Медленно Девалиант поворачивается ко мне лицом. Эти фиалковые глаза пробегают по перепачканной кровью и покрытой пылью одежде. Быстро. Оценивающе. Будто она пытается прочесть меня. Пытается найти сломанные места, на которые можно надавить, пока что-то не треснет прямо перед ней.

— Вот так ты возвращаешься домой каждую ночь, да? — спрашивает она тихо. — После убийства клятвопреступников?

Вот где, по ее мнению, я был. Складывал тела. Перерезал глотки новым драгоценным вартенцам. И с какой стати ей думать иначе? Для нее я только это — убийца, чудовище, кошмар, о котором рассказывают истории. Она понятия не имеет, что мне пришлось увидеть сегодня. Потому что с чего бы ей вообще пришло в голову, что ее народ столетиями разделывал и пожирал нас? Что пока она считает войну далеким прошлым, некоторые из нас всё еще роются в руинах и находят трупы для погребения?

Да и зачем ее поправлять? Зачем говорить правду, когда ложь гораздо удобнее?

— Именно так, Принцесса. Каждую гребаную ночь, — посылаю ей порочную усмешку. — Иногда я даже не смываю кровь перед ужином. Позволяю ей засохнуть на коже, потому что мне нравится это ощущение.

Отслеживаю неглубокие подъемы и падения ее груди, пульс на горле. Я мог бы вонзить зубы в это место и попробовать на вкус ее ужас. Мог бы прижать пальцы, пока она не начнет умолять сделать вдох.

Какая легкая мишень. Такое идеальное отвлечение.

Не повезло, Девалиант. Ты — единственное, до чего я могу дотянуться, а милосердие на сегодня кончилось.

— Хочешь знать, каково это — убивать их? — спрашиваю низким голосом. — Праведно. Словно создан для этого. Вылеплен ради этого. Вот что заставляет чувствовать себя живым, когда всё остальное — лишь помехи. А когда всё кончается, я просто голоден. До следующего. И следующего. И следующего, и следующего. Нет гребаного дна. Мог бы вырезать вас всех до последнего и всё равно проснуться голодным.

— Прекрати, — шепчет она.

Эта мольба лишь подпитывает голод. Темную, извращенную часть меня, что хочет давить, пока она не сломается.

Из меня вырывается жестокий, глумливый смех.

— Ой, послушай, как ты молишь — совсем как они. Честно говоря, ожидал большего от тебя, Принцесса. Ты меня утомляешь. Все эти обещания, весь этот потенциал — а ты просто еще одно разочарование, да?

«Утомляешь». Слово, которое, как я обещал, станет ее смертным приговором. Пусть хоть кто-то скажет, что мне неизвестно на какие именно раны надавить. Хочу, чтобы она вцепилась в меня, искалечила, вскрыла. Вонзила ногти в кожу. А я всё равно буду здесь, требовать больше, жестче, прямо сейчас. Лучше ей видеть мясника, чем того, кто разваливается на куски.

Эффект мгновенен. Замечаю момент, когда до нее доходит, — то, как ее глаза распахиваются, полыхая от ярости.

Да, вот оно. Вот он, огонь. Хорошая девочка. Дай мне его.

— Утомляешь, — повторяю, когда она не клюет на приманку. Когда она лишь тяжело дышит этими мелкими судорожными вдохами. — Может, Амара ничему, блядь, тебя не научила в итоге. Ее добрая воля наконец вытравила из тебя боевой дух, а? Или вот такой ты была на алтаре? — спрашиваю, чтобы провернуть нож еще глубже. — Лежала там как покорный ягненок каждый раз, когда они вонзали кинжал? Готов поспорить, ты и тогда молила. Уверен, плакала. Точно знаю, ты была жалкой.

Она взрывается.

С рыком впечатывает ладони мне в грудь с такой силой, что выбивает дыхание. Я отшатываюсь назад на пятках — во мне разворачивается свирепая гордость.

Наконец-то.

— Ой, да ладно. Знаю, ты способна на большее, — шиплю я. — Вгрызайся в меня.

Она толкает жестче.

— Прекрати!

— Зачем? Это самое честное, что ты делала за последние недели, — выхватываю кинжал с пояса и насильно вкладываю ей в ладонь. — Вот. Ты хочешь ранить меня? Сделай это как следует. Чтобы пошло в счет. Врежь лезвие так глубоко, чтобы я чувствовал это днями.

Как в ту ночь в твоих покоях, когда ты исполосовала меня так сильно, что я до сих пор помню эту боль.

Ее гнев питает ту тьму во мне, что голодала неделями. Годами. Она всё нарастает — эта буря внутри черепа, огонь, трещащий под кожей и по венам.

Я хочу почувствовать ее зубы.

Девалиант швыряет нож прочь, и он со звоном отлетает в тень.

— Прекрати, — говорит она снова, в голосе появляется что-то надорванное, чересчур близкое к беспокойству, на мой взгляд. — Просто. Прекрати.