Я не говорила с ним с той ночи в снегу и смакую каждую секунду его досады. Каждую проигнорированную попытку завести разговор. Каждый раз, когда прохожу мимо, точно он — мебель. Точно он — ничто.

Встречи в коридорах — мои любимые. То, как сжимается его челюсть и крылья слегка распахиваются, инстинктивно пытаясь преградить мне путь. Проскальзываю мимо, не удостаивая его вниманием. Волк привык, что люди ползают перед ним на брюхе, а я хочу, чтобы он попробовал на вкус, каково это — желать того, чего не можешь получить. Прямо сейчас его уязвленная гордость — то, что сохраняет мне жизнь.

Он захочет завоевать меня, прежде чем убить.

— Вставай, — крылья Амары заслоняют солнце, пока она нависает надо мной. — Валяясь на земле, ты не спасешь свою задницу в настоящем бою.

— Я могла бы притвориться мертвой, — бормочу, отталкиваясь от земли. — Если натренируюсь как следует.

Она фыркает.

— Восхитительно. Первое правило?

— Держать вес на подушечках стоп. Двигаться плавно. Быть готовой сорваться с места.

— Тогда какого черта ты стоишь, будто позируешь для портрета?

Она бросается в атаку, но на этот раз я готова. Мой клинок встречает ее орудие с ударом, от которого лязгают зубы.

— Уже лучше, — она отступает, и в выражении лица мелькает что-то почти горделивое. — Но ты всё еще чересчур много думаешь. Настоящий бой — течет в крови. Либо ты чувствуешь его, либо умираешь. Божество сильнее, быстрее и питается самой магией.

— Мне нужно продержаться всего три дня в Вартене, — говорю я. — Пробиться сквозь стражу, выпотрошить дядю и, может быть, ранить Волка в качестве мелкой мести, пока он не прикончил меня. Не собираюсь одолеть каждого демиса в Сциллари.

— Я не привыкла делать что-то вполсилы, — никогда не знаешь, что может случиться. Ты проживешь дольше, если удержишь его интерес, верно? А ничто не занимает настолько безумное божество больше, чем вызов. Так что, если уж собираешься драться, сделай это достойным зрелищем. Хватит обдумывать каждый свой шаг.

Вытираю кровь с разбитой губы.

— А как же все те разговоры о правильной стойке?

Она закатывает глаза.

— Стойка — всего лишь основа, и ты это уже знаешь. Теперь учишься жульничать. Это будет держать Волка в тонусе. Боги — наглые ублюдки, ожидающие, что люди будут съеживаться от страха и молить. Пользуйся этим.

— Что, если они ожидают сопротивления? — спрашиваю я.

— Тогда дай им покорность, пока не окажешься достаточно близко, чтобы вогнать сталь меж ребер.

Волк всегда приходит ночью.

Я сижу на кровати в одной сорочке, считая свежие синяки и ссадины, рассыпанные по коже, когда он появляется в дверном проеме. Без стука. Бог не спрашивает дозволения.

Он бросает сложенное письмо на матрас рядом со мной.

— От твоей сестры.

Одаряю его самым скупым кивком — единственное признание, которое он получал от меня на протяжении трех недель. Я пишу Тео, он доставляет письма, она отвечает, и он приносит их, когда приходит исцелять. Вот и всё. Большего Волк не получает от меня.

Он устраивается у подушек рядом со мной.

— Иди сюда.

Без возражений позволяю ему усадить меня на колени. Танец, который мы отточили до совершенства. Его ладони находят мою кожу под сорочкой, знакомое тепло погружается внутрь, успокаивая повреждения.

— Роль безмолвной принцессы ниже твоего достоинства, — он произносит эти слова довольно часто, будто они выведут меня из себя и заставят заговорить. Большой палец обводит изгиб плеча. — Меня это начинает бесить. Сколько еще мы будем играть в эту игру? Прошел почти месяц, Девалиант.

Смотрю в стену, стиснув челюсти. Его сила пульсирует сквозь меня, сжимаю зубы, чтобы не застонать. Ублюдок изучает мои подсказки. Он точно знает, как провести и протащить свою магию по каждой части моего тела в ласке тепла и света, призванной заставить жаждать того, чего не следует. Будто каждое нервное окончание пробуждают поцелуем.

Я считаю трещины в потолке. Одна. Две. Три.

— Посмотри на меня.

Четыре. Пять.

— Посмотри на меня, — его голос теперь звучит опасно. Жадно. Хватка на моей талии крепнет. — Скажи, что ненавидишь. Скажи, что хочешь моей смерти.

Перевожу взгляд на розы, ползущие по стенам спальни. Они расползаются уже которую неделю — будто его магия не может не сочиться в каждый угол этого пространства, делая… своим. Делая пространство нашим.

— Ты пытаешься меня утомить? — рычит он. — Поверь, тебе не понравится то, что последует.

Я наконец встречаюсь с ним взглядом.

Тогда прикончи меня, — читается в моих глазах. — Давай.

На его челюсти дергается мускул.

— Я понял. Провоцируешь, да? — рот изгибается в жестокой усмешке. — Дразнишь божество, чтобы оно выбросило свою новую игрушку?

Игрушку. Должно быть, что-то темное проявляется в выражении моего лица, потому что его вспыхивает торжеством.

Попалась, — говорит этот взгляд.