— Даже первым снегопадом нельзя насладиться так, чтобы кто-то не втоптал тебя лицом в грязь, да? — распластываю ладони на ее бедрах. — Закрой глаза. Согрею тебя.

Она медлит, но затем веки смыкаются.

Мои пальцы скользят под подол рубашки, касаясь голой кожи.

— Я мог бы сделать это приятным, — говорю, позволяя магии вспыхнуть ровно настолько, чтобы она судорожно выдохнула. — Заставить тебя почувствовать это прямо между бедер, пока ты не станешь умолять о вещах, которых еще даже не осознаешь, что хочешь.

— Нет, — ответ почти резок. — Просто… вылечи.

Девалиант не создана для мольбы, но однажды я сделаю из этого искусство.

Сперва исцелить. Завоевать позже. Звезды, даруйте мне терпение, потому что, даруй вы мне силу, точно сделаю нечто, о чем пожалею.

Скольжу силой по ее телу, оценивая повреждения: разбитая скула, лопнувшие сосуды, сломанный нос, два треснувших ребра. Амара явно заботилась о том, чтобы урок усвоился, не причинив увечий, способных ее убить.

— Будет больно, — предупреждаю я. — Особенно ребра. Их нужно вправить на место. Постарайся не шевелиться ради меня.

После того, как она кивает, тянусь к глубинному источнику магии внутри и позволяю ему искрить по венам. Унимаю пламя до контролируемого горения, погружая его в повреждения, сращивая кость и сглаживая плоть. Ее тело — гримуар34, летопись насилия и жестокости, скрытая в прелестной оболочке, которую так и хочется трахнуть.

Есть что-то интимное в том, чтобы проникать под ее кожу вот так. Дарить ей нечто близкое к поклонению, на что способны эти руки убийцы. Пристально смотрю на девушку, подмечая, как она отзывается, когда я протаскиваю по ней свою магию. Какие места заставляют ее вцепляться мне в плечи. Какие — сжимать мои бедра своими.

Затем дыхание Девалиант сбивается. Медленно, так медленно она подается к моей ладони и тянется навстречу теплу. И всё, что я могу, это не…

Поглотить ее.

Но я научился терпению. Она уступит, но не сегодня.

Когда наконец добираюсь до ее ребер, она напрягается. Мягкий вздох боли покидает тело. Провожу успокаивающей рукой по ее лопаткам и начинаю напевать. Старая песня из дома, которого больше нет, из жизни — вычищенной и выпотрошенной. Мать пела мне ее, когда я был демисом, — еще ребенком, учившимся контролировать силу. Колыбельная помогала сосредоточиться, давала то, на чем можно сфокусироваться, пока боролся, чтобы не испепелить всё в пределах досягаемости. Песня, призванная успокаивать. Укреплять.

Девалиант придвигается ближе, пока погружаюсь в нее на клеточном уровне, находя все карманы запекшейся крови и осколков костей, не позволяя себе пропустить ни единой царапины или синяка. Раздробленная архитектура ее тела собирается воедино, пока не остается одно совершенство. Чистый холст, выскобленный добела и загрунтованный заново.

— Вот так, — произношу, не в силах удержаться, чтобы не провести губами по челюсти, щеке, виску. — Как новенькая.

Отстраняюсь и позволяю целительскому свечению вспыхнуть и погаснуть, пока мы не становимся просто двумя телами, обнимающимися под падающим снегом. Снежинки замирают на ее ресницах и тают на губах, меня так и тянет перецеловать каждую.

— Что ты напевал?

— Старая песня, — говорю, протягивая руку чтобы заправить выбившийся локон за ухо. — Из города, от которого теперь остались лишь руины.

— Научишь меня?

Она спрашивает так просто, так бесхитростно. Будто не просит взломать ребра и преподнести сердце на блюде.

— Может быть, — щелкаю ее по носу, усмехаясь, когда Девалиант морщит его, глядя на меня. — Если будешь вести себя очень, очень хорошо.

Девалиант открывает глаза, чтобы метнуть в меня злобный взгляд.

— Ты был у моей сестры сегодня?

— Да, — опускаю голову, чтобы вдохнуть ее аромат. Она пахнет морозом, хвоей, и моей магией. — Она просила передать, что любит тебя.

Девушка расслабляется на дрожащем выдохе. Будто всё это время ожидала удара, и теперь, зная, что он не последует, может наконец позволить себе немного осыпаться. Она прячет лицо в ложбинке моей шеи и дышит. Меня пронзает дрожь удивления, когда горячие слезы брызгают на кожу.

Давно позабытый голос совести, — тот, что слишком напоминает голос матери, — произносит: Перестань вести себя так, будто тебя воспитали волки, и утешь ее.

Медленно и неуверенно провожу ладонью вдоль ее позвоночника. Девалиант не отшатывается. Ощущается как победа.

— Ты будешь… — она сглатывает. — Будешь передавать письма для Тео? Если я напишу их?

Моя рука замирает на ее спине. Просьба повисает в воздухе меж нами.

Скажи нет. Скажи, что она ничего не получит. Скажи, что ей повезло от того, что позволяешь ей дышать.

Но ее слезы всё еще на моей коже, Девалиант мягка и доверчива в моих руках, и я, по всей видимости, слаб, когда дело касается ее.

— Подумаю об этом, — бормочу, ненавидя себя.