Что-то резко скручивается в животе. Я игнорирую это. Заталкиваю поглубже, туда, куда уходят подыхать все прочие неудобные чувства.

Если она перешла в Пустоту на том хребте, это разорвало бы магию, связывавшую ее с Алексиосом и Покровом. Он не сможет почувствовать, что она еще жива. Слава богу, блядь, за это, по крайней мере. Не хотелось бы проверять, сколько частей тела я могу регенерировать за раз.

— Но тебе удалось стабилизировать ее? — говорю, возвращая внимание к Амаре. — Когда я ее видел, девушка стояла на ногах и говорила.

— Я подлатала ее. Божественная кровь, загрязняющая линию Девалиантов, вероятно, сделала остальное.

Как будто могу забыть, что течет в жилах этой девушки. Будто напоминание о ее происхождении — не намеренный проворот ножа в ране.

То, что скрутилось в желудке, сжимается туже. Уродливее. Погребаю чувство под старой ненавистью. Проверенной и надежной. Куда безопаснее альтернативы и бесконечно приятнее.

— У Девалиантов талант задерживаться дольше положенного, — говорю я. — Мне нужно, чтобы ты принесла для нее что-нибудь из одежды. Не могу допускать обычных слуг в башню, пока она здесь, а девушке нужно что-то носить.

Она моргает.

— Погоди. Ты собираешься исцелить ее? Я принесла ее, чтобы убить. Не выхаживать как питомца.

О, я исцелю ее. Но не по доброте душевной. Хочу получить еще один шанс заставить Бриони Девалиант страдать так же, как страдаю сам. Еще одну возможность разбить кого-то из этой проклятой семьи на куски. Бессмертие в сочетании с ужасами войны, как правило, порождает особый род безумия.

Всё еще хочу увидеть ненависть на ее лице, когда буду вонзать в нее свои зубы.

— Не могу убить ее, когда она, скорее всего, лежит искалеченной кучей в моей гостевой. Это неспортивно.

— Ух ты, — медленно произносит Амара, — прозвучало опасно близко к настоящему чувству.

— Не говори глупостей. Я собираюсь подлатать ее, посмотреть, как она брыкается и огрызается, а затем заставлю пожалеть, что не убил девушку быстро. У меня никогда не было Девалиант в качестве игрушки.

Неважно, что она пробудила что-то, когда я коснулся ее. Это пройдет.

Амара выглядит так, будто хочет поспорить. Словно видит насквозь мои хлипкие оправдания.

Затем она отступает, расправляя крылья.

— Ладно, как знаешь, — она закатывает глаза. — Принесу платье. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Дверь в покои Волка захлопывается за мной с глухим стуком. Комната обставлена роскошно — кожаные ...

Дверь в покои Волка захлопывается за мной с глухим стуком. Комната обставлена роскошно — кожаные кресла, полированная темная мебель, книжные полки, почти достигающие сводчатого потолка. Логово убийцы, скрывающееся под убежищем джентльмена. В дальнем конце — кровать с четырьмя столбиками, застеленная черным шелком, — идеальное место, чтобы лечь и умереть.

Но мне удается сделать лишь три шага, прежде чем ноги подкашиваются.

Падаю на пол и сворачиваюсь калачиком на боку, подтягивая колени к груди, чтобы защитить уязвимую, беззащитную плоть. Тьма расползается по краям зрения. Каждый вдох дается с адским трудом.

Бросаю якорь в свой старый ритуал — выпуклые шрамы, что вырезала на плоти.

Один. Дыши. Вспомни, как расширяются и сжимаются легкие, как воздух втекает и вытекает.

Два. Чувствуй. Ворс ковра под щекой, холод пола.

Три. Имя. Бриони. Никто не может его отнять.

Четыре. Ты в Сциллари.

Пять. Агония означает, что это явь.

Не знаю, сколько лежу так, считая шрамы и удары сердца. Часы, думаю. В конце концов слышу мягкий щелчок открывающейся двери. Осторожные шаги подступают ближе.

Волк вернулся поиграть со своей добычей.

Шаги затихают. Чувствую его взгляд на себе — такой же сокрушительный и неумолимый, как его сила. Стыд обжигает при мысли о том, как я, должно быть, выгляжу, — свернувшаяся жалким клубочком, оскалившая зубы в безмолвном рычании, даже когда яростные слезы жгут глаза.

Я готовлюсь к жестокости. К болезненной хватке его рук. К укусу клинка у горла, заканчивающему начатое дядей.

Этого не происходит.

Сильные руки подхватывают мое обмякшее тело, отрывая от пола и прижимая к широкой груди. Его запах обволакивает — цитрус и хвоя.

— Надо было сказать, насколько серьезно ты ранена, — произносит Волк, укладывая меня на свою кровать.

Облизываю потрескавшиеся губы и хриплю:

— Найди… другую игрушку. Эта сломана.

— Девалиант. Посмотри на меня.

Поднимаю взгляд ему навстречу. Свет из холла золотит его лицо и освещает янтарные глаза. Когда-то думала, что рассказы о его красоте преувеличены. Реальность оказалась куда хуже.

— Слушай очень внимательно, — говорит Волк. — Можешь уделить мне минуту?

Я киваю.