— Эта игра закончится, только когда я потеряю интерес, — продолжает Алексиос, медленно обходя меня кругом. — Или когда решишь, что Волк того не стоит. Сколько бы ты продержалась, если бы у тебя был выбор? Если бы я ломал тебя, а он чинил, — сколько раз, думаешь, потребовалось бы, прежде чем ты взмолилась покончить с этим? Сотню? Тысячу? — он зажимает мой подбородок меж пальцев и шепчет: — Если за каждым поцелуем последует удар, как долго продержится твоя любовь? Ты бы стала презирать его, убеждая себя, что он виноват в твоих мучениях не меньше меня?

Что-то ломается внутри — последняя нить самообладания.

Выхватываю последний кинжал из ножен на бедре здоровой рукой и позволяю ему увидеть каждую темную, воющую бездну внутри меня. Всё уродство и скрытую боль, сломанные куски и осколки, на которых он вырезал свою метку. Чудовищные части, что могут отодвинуть агонию моего тела в сторону, уступая место холодной решимости.

— Четыреста шестнадцать, — говорю ему.

Бровь Алексиоса приподнимается в безмолвном вопросе.

— Столько раз Оракул вонзал нож в мое сердце с пяти до двадцати одного года. Столько раз проливала свою кровь на твоем алтаре, переходила в Пустоту и посылала тебя нахрен.

Полосую кинжалом по его груди. Лезвие раздирает ткань и плоть, оставляя за собой тонкий багряный шов. И он позволяет мне — стоит, даже не моргнув, будто я ниже его внимания.

— Никто не учил меня быть храброй, — шиплю, ударяя его снова. Без изящества. Жестоко. — Никто не спрашивал, в порядке ли я. Никто не держал мою руку, пока корчилась от боли и не говорил быть сильной. Я делала это, потому что мой народ нуждался во мне. Делала это, даже когда ты использовал меня и вышвырнул, как мусор.

Разрез. Разрез. Удар.

Мой клинок кромсает кожу. Обрушиваю на Алексиоса всю свою силу и ярость, но это похоже на волны, разбивающиеся о камень.

А он исцеляется, и исцеляется, и исцеляется.

— Думаешь, я не доказала? — голос разносится эхом по притихшей арене. Сотни глаз прикованы ко мне. К нам. — Доказывала это каждый гребаный день, просыпаясь в мире, который хотел выпотрошить меня на алтаре. Который видел во мне кого-то, кого можно кромсать.

Заставляю себя продолжать. Если это последние слова, которые суждено произнести, я намерена сделать так, чтобы они имели ценность.

— Я доказала это, войдя в твой дворец с высоко поднятой головой, пока все здесь ждали, когда я сломаюсь. Отправилась в Найхолм и играла в игры с гребаным богом смерти, чтобы быть с Эвандером, — дрожащий выдох срывается с моих губ. — Я не могу изменить того, что сделали мои предки. Не могу вернуть людей, которых они вырезали, — так же, как ты не можешь воскресить всех, кто погиб на войне.

Алексиос каменеет. Лицо ничего не выдает.

— Но с меня хватит расплачиваться за грехи мертвой династии своей болью, — взгляд падает на Эвандера — этого бога, которого научилась любить больше всего на свете. — Я просто хочу его. Люблю его. И это не изменится — дышу ли я или лежу хладным трупом на погребальном костре. Так что можешь разорвать меня на части или собрать обратно — это ничего не изменит. Он — мой, и я — его. Это единственная истина, которая имеет значение.

Позволяю своему кинжалу упасть в песок. Грудь вздымается с каждым вздохом, но я не согнусь и не встану на колени.

— Так покажи худшее на что способен, ублюдок.

Алексиос улыбается, желудок сводит спазмом. Затем его ладонь смыкается на моем горле.

— Тогда докажи. Отдай свою жизнь за его свободу.

— Значит, такова сделка? — выдыхаю. — Я умираю, а ты снимаешь с него поводок?

— Значит, такова сделка? — выдыхаю. — Я умираю, а ты снимаешь с него поводок?

— Именно, — горящие глаза впиваются в мои. — Одна последняя смерть, и Волк возвращает право управлять своей территорией.

Его хватка на моем горле не сокрушительная, но достаточно твердая, чтобы напомнить нам обоим, кто здесь по-настоящему контролирует ситуацию. Он мог бы прикончить меня одной мыслью, лишь мимолентым движением пальцев.

— Амальтея Девалиант не колебалась, когда я дал ей этот выбор, — произносит он. — Она просто вонзила клинок по самую рукоять. И это принесло порядок между мирами и Соглашения, что удерживали наши царства в равновесии веками. Потому что она знала истину, — он наклоняется ближе и шепчет: — Пожертвовать собой — это акт любви.

Его дикий грозовой запах наводняет мои ощущения. Петрикор и озон, молнии и дождь.

— Так что же, Принцесса? Готова отдать всё ради него? — Алексиос наклоняет голову с глумливой усмешкой. — Или хочешь его только тогда, когда в этом есть сила для тебя и сцилларийский трон, на который можно усадить свою прелестную задницу?

Эвандер рвется из цепей.

— Бриони…

— Тихо.

Невидимая сила врезается в Эвандера, и он давится словами, которые застревают в горле.

Не отвожу взгляда от Алексиоса. Гляжу в эти горящие глубины и позволяю ему увидеть в точности, кто я. Из чего сделана. Потому что если и выучила что-то за всю жизнь простирания ниц на алтарях и пролития крови ради древних клятв — так это то, как стерпеть удар клинка.

Как пожертвовать собой.

— Дай мне слово, — говорю я, голос не дрожит. — Поклянись, что он выйдет на свободу, если я это сделаю. Поклянись тем, что имеет значение.