Есть определенные вещи, которые мы делаем для тех, кого любим. Раны, которые добровольно принимаем и держим в тайне, потому что это единственный способ не забыть, как быть настоящими. Как чувствовать хоть что-то. У нас с Басом нет языка для доброты, не после всего, что было. Война выдолбила эти мягкие места, пока не осталась лишь рубцовая ткань. Вот как мы теперь говорим без слов. Вот наша уродливая, сломанная любовь — дикость, которую вырезаем друг на друге, просто чтобы почувствовать хоть что-то.

Так что я позволяю брату взять свое возмездие. Позволяю ломать мои кости, рассекать кожу и разрывать органы. Потому что заслужил эту жестокость. Вот мое покаяние, единственное отпущение, которое он мне позволит.

Я лежу здесь и принимаю всё, потому что обещал брату месть. Поклялся, что однажды мы закрасим миры красным, — кровью каждого, кто воровал у нас, кто осквернял труп нашей матери ради силы. Кто забрал его крылья. Кто сделал нас тем, что мы есть.

Вместо этого взял и влюбился в девушку, которой гарантированно суждено разорвать нас на части.

— Ты, эгоистичный, предательский ублюдок. — Бастьен подчеркивает каждое слово безжалостным ударом по моему лицу. — Ты знал, — хруст — кем она была, — хруст — что она значила, — удар в нос, и хрящ ломается под его кулаком. — Но всё равно позволил забраться тебе под кожу.

Выплевываю полный рот крови.

— Я люблю ее. Больше всего на свете.

Ощущается как святотатство — произносить эти слова вслух. Будто говорить их здесь — само по себе предательство. Словно швыряю все те обеты, что приносил, в погребальный костер и позволяю гореть вместе с той семьей, которой мы когда-то были.

Бастьен застывает надо мной. Что-то меняется в его взгляде — на мгновение вижу того мужчину, которого когда-то знал. Моего непоколебимого старшего брата, с кривой усмешкой на губах и смехом, сверкающим в обсидиановых глазах.

— Ты потеряешь ее, — говорит он почти нежно. — И это разорвет тебя в клочья, — затем он отводит кулак и пробивает прямо сквозь мою грудную клетку, смыкая пальцы вокруг сердца. — Я сказал тебе, что сделаю, если ты с ней свяжешься. Предупредил, что это будет значить.

Влажно кашляю.

— Я знаю.

Хочу сказать, чтобы он продолжал. Чтобы взломал меня и зарылся пальцами внутрь. Вырвал все беспорядочные, искалеченные куски. Никаких полумер. Никакого осторожного обращения.

Но тут другой голос прорезает туман.

— Достаточно.

Вечный Астерии приземляется в шелесте красно-черных перьев, крылья взметают вихри опавших листьев.

Лицо Алексиоса — прекрасная маска, не выдающая ничего, пока он разглядывает меня.

— Вытащи руку из его грудной клетки, Клинок. Ему понадобится как минимум полчаса, чтобы заново отрастить это сердце, если ты его раздавишь, а я хочу, чтобы он был в сознании.

Бастьен выдирает руку из моей груди. Втягиваю судорожный вздох и глотаю желчь.

Сила Алексиоса заполняет прогалину — достаточно густая, чтобы ею подавиться. Слабо рычу, когда она наваливается на меня, запускает когти в разум и приказывает замереть. Он изгибает палец, и мой позвоночник выгибается дугой, когда магия насильно разгибает меня. Огонь искрит по коже. Собственная сила бьется о оковы, умоляя об освобождении, но здесь нет места для битвы. Никакого состязания воли.

Я могу лишь встать на колени.

Он изучает меня, а затем переводит взгляд на Бастьена.

— Тебе нужна минута?

Брат разминает плечи.

— Я в порядке.

От Алексиоса исходит такое спокойствие, какое обычно предвещает гибель целых армий.

— Где она, Волк?

Я оскаливаю зубы.

— Понятия не имею. Были кое-какие очень важные дела. Ты знаешь, как это бывает.

— Ты опасно близок к тому, чтобы исчерпать свою полезность.

Сплевываю сгусток крови к его ногам.

— Должно быть, я задел тебя за живое, да? Одна смертная девочка. Она правда залезла тебе под кожу. Не могу тебя винить, честно, — смеюсь. — Она забралась и под мою.

В один миг он бросается вперед. Хватает горсть моих волос и рывком запрокидывает голову, заставляя встретить свечение его глаз. И вот он — деспот, поработитель. Божественный Властелин, сравнявший с землей империи и посыпавший солью землю, где они когда-то стояли.

— Эта девочка, — произносит Алексиос тихо и опасно, — едва не убила меня, когда ее последователи забросили свои подношения. Она проделала дыры в Покрове, через которые плототорговля смогла снова заразить мир и начать охоту на наш народ, как на животных. Или ты забыл эту деталь, пока летел членом вперед в предательство?

Его хватка сжимается сильнее. Поводок затягивается на еще одну безжалостную отметку.

— Так что, просвети меня, скажи, почему должен пощадить твою драгоценную Бриони вместо того, чтобы свернуть ей шею. Ты бросил вызов Соглашениям. Вырезал моих Отмеченных. Идрис мертв от ее руки, и я остался с последним Якорем. Это лишь вопрос времени, когда Покров падет полностью. Так убеди меня, Волк. Дай хоть одну причину позволить твоей Девалиант уйти.

— Потому что я сделал ее своей Избранной.

Тишина.

Его глаза впиваются в Бастьена, требуя подтверждения. Брат опускает подбородок.

Выражение лица Алексиоса становится плоским.