Рыча, тянусь вверх и запускаю пальцы в его волосы. Рывком задираю его голову, пока жилы на шее не натягиваются.

— Тогда трахни меня так, будто ненавидишь.

Он скалит зубы, а затем его пальцы обхватывают мою шею, сжимая. Пульс трепещет о его ладонь, легкие напрягаются.

— Теперь твоя очередь умолять, — он жестко вбивается в меня. — Моли о пощаде. Давай, моли хорошенько.

Темные пятна пляшут на краях зрения, воздух становится разреженным. Гляжу на него сквозь удушающую дымку — на свирепый изгиб его рта. Бездонный голод в глазах.

— Собираешься сдаться? — выдыхает он мне в ухо.

Нет. Сломай меня.

— Я мог бы заставить тебя молиться мне, — он подчеркивает это грязное обещание жестким толчком, пока не чувствую растяжение и жжение с каждым вздохом. — Я мог бы заставить тебя молиться каждую, блядь, ночь, что у тебя осталась.

— Я не молюсь, — задыхаюсь. Созвездия взрываются в меркнущем зрении.

Ни богам, ни королям, ни чудовищам.

Рука на горле сжимается сильнее. Воздух истончается, голова кружится, жар лижет вены. Яркий, холодный и совершенно безжалостный.

Эвандер затягивает меня в брутальный поцелуй, вдавливая мою голову обратно в подушки. Зубы впиваются в нижнюю губу.

— К тому времени, как я закончу с тобой, единственными молитвами, которые ты вспомнишь, будут те, что ты прокричишь для меня.

И я верю ему.

Верю, что это прекрасное, порочное существо разорвет меня на части и пересоздаст по своему образу, разобьет на миллион осколков и заставит умолять собрать обратно. И он сделает это снова и снова, пока меж нами не останется ничего, кроме поклонения и зубов, языков и когтей, пепла и крови, и звездной пыли.

Со мной что-то явно не так. Потому что давление вокруг горла и грубые толчки внутри, растягивающее за пределы того, что, думала, могу вынести, швыряет к обрыву, за который я внезапно так отчаянно хочу переброситься.

Встречаю дикий, жадный взгляд Эвандера сквозь тлеющую черноту, — наслаждение бесконечно. Ослепительно.

Я принимаю всё, что он дает. Всю боль и голод, выливающиеся из нас. Трахаемся так, будто уничтожим друг друга. Будто уже уничтожили. Если он планирует стать моим концом, то заберусь в самые темные части его души, рассеюсь по венам, как битое стекло. Чтобы каждый раз, когда он сделает вдох после того, как меня не станет, он истекал кровью. Эвандер будет страдать.

Удовольствие почти полностью застилает зрение — яростное и, кажется, бесконечное, — мучительные толчки оргазма, блаженство. Крылья за его спиной распахиваются широко, пока он вбивается в меня в последний раз, вдавливаясь в центр, когда находит свою разрядку.

Туман оргазма отступает, осознание возвращается постепенно. Чувствую его повсюду — бой сердца, теплую кожу напротив, когда он убирает ладонь с горла и осматривает меня, — касание нежно, пока он использует силу, чтобы исцелить синяки.

Мне следует сдвинуть его. Скатить с себя и уйти шатаясь, чтобы зализывать раны в уединении. Восстановить дистанцию и провести границы. Но этот момент, с потом, высыхающим на нашей коже, и его запахом в моих легких, — передышка. Я еще не готова отказаться от нее.

Поэтому просто… дышу. И какое-то время Эвандер позволяет мне это. Его пальцы перебирают мои волосы, успокаивая, будто я драгоценна. Что-то лелеемое.

Но это не так.

Всё было игрой, в которой она думала, что может победить.

Беру себя в руки и сталкиваю его, не глядя, когда встаю с кровати.

— Если тебе снова понадобится трах этой ночью, используй свою руку. Я больше не твоя игрушка.

Небо цвета свежего синяка встречает меня, когда выхожу в сад.

Небо цвета свежего синяка встречает меня, когда выхожу в сад.

Крепко обхватываю себя руками. Не только от холода. Каждое дуновение ветерка ощущается как прикосновение Эвандера, скользящее по моей коже, — дразнящее, сводящее с ума, неизбежное.

Ненавижу, что каждая мелочь напоминает мне о нем. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое прошептанное слово похвалы было лишь еще одним оружием в его арсенале, предназначенным ранить. И я позволила ему. Когда начала доверять ему, могла бы с тем же успехом отдать кинжал и выставить горло.

Полагаю, должна быть благодарна. По крайней мере, теперь знаю, где нахожусь. Клинок провел черту на песке, и это стало жестоким напоминанием о моей судьбе.

Четыре дня. Четыре жалких рассвета, пока песочные часы не опустеют и Пустота не призовет. Никакой лжи, никаких притворств.

Никаких переговоров.

Знакомый гул магии покалывает затылок за мгновение до того, как взмахи крыльев разбивают предрассветную тишину. Амара приземляется с трепетом темных перьев, крылья складываются на спине.

Она наклоняет голову, бледные глаза изучают меня. Ищут кровь, вероятно. Синяки. Следы укусов. Любое доказательство того, что Волк обошелся со мной чересчур грубо. Но он исцелил их все после того брутального траха несколько часов назад.