На мгновение ее самообладание соскальзывает.

— Не стану усложнять свои обязанности близостью, даже ради небесных событий. Если тебе нужна разрядка и донор крови, чтобы получить дополнительную силу для удержания Покрова, найди это меж бедер придворной. Они изголодались по этому.

— Я бы никогда не стал питаться от тебя, Шепот, — дарю ей маленькую улыбку. — Что, если просто хочу тебя в это столетие?

Выражение лица Зефир мрачнеет. Воздух заряжается напряжением, когда она сокращает расстояние между нами бесшумными шагами, черные крылья развеваются. Плоская сторона ее клинка целует мою шею, лезвие вдавливается в кожу.

Она удерживает мой взгляд.

— Буря, — говорит она очень тихо, — я не игрушка, чтобы прогибаться под твои капризы. Я единственный друг, который у тебя остался и та, кто не боится сказать, когда ты ведешь себя как идиот. Это не делает меня удобной пиздой, которую можно трахать во время Этерии.

Запрокинув голову, открываю ей свою яремную вену. Единственное живое существо, которое может приставить нож к моему горлу и остаться в живых.

— Я когда-нибудь говорил тебе, что ты моя любимица? И вовсе не удобная кто-то-там.

— Спасибо. Но я бы предпочла комплименты, когда ты не думаешь своим членом, — она отдергивает кинжал и убирает его в ножны.

— Ты права, — говорю я. — Прошу прощения. Плохо справляюсь со всем…этим.

Ее взгляд снова смягчается.

— Ты развалина.

Ловлю ее ладонь в свою.

— Что бы я без тебя делал?

— Скорее всего, рухнул бы и сгорел. Прислать еще одну придворную?

— Кого-нибудь выносливого, пожалуйста, — отпускаю ее. — Не задерживайся.

Не могу допустить, чтобы она была здесь, — достаточно близко, чтобы коснуться. Чтобы желать. Точно не во время Этерии.

Эмоция мелькает на лице Зефир, прежде чем она подавляет ее и заменяет маской прохладного профессионализма. Скупой кивок — и затем она исчезает.

Запах крови бьет в нос прежде, чем успеваю открыть глаза.

Запах крови бьет в нос прежде, чем успеваю открыть глаза.

Бастьен здесь.

Скатываюсь с кровати и хватаю штаны с пола, едва не спотыкаясь, пока натягиваю их. Давление его силы покалывает на коже.

Бриони всё еще спит, ее серебристые волосы разметались по подушке. Простыня сползла до талии, открывая созвездие синяков, которые я нарисовал на ее теле.

Что-то сильно сжимается в груди, но заталкиваю эту эмоцию — чем бы она ни была — поглубже и запираю на замок. Брат почувствует слабость.

Воздух в саду теплый, когда выхожу наружу. Бастьен стоит среди маминых роз, кровь аляповато алеет в его белых как кость волосах и разбрызгана по резким чертам лица. Она капает с пальцев на почву. Угасающий небесно-голубой и розовый свет Этерии делает красное почти черным на бледной коже.

Я замираю в оцепенении под его взглядом. Глаза — две бездны обсидиана, пустые от любого узнавания. Так смотрит дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Затем его сила напрягается, обширная и сокрушительная, и давит так, будто ее проталкивают прямиком в глотку.

Блядь. Алексиос спустил его с поводка и наслал на Этерию.

— Бас, — намеренно держу тон легким, будто не чувствую насилия, насыщающего воздух. Будто не замечаю безумия. — Вижу, ты неплохо проводишь время.

Ничего. Никакой реакции. Только этот мертвый, пустой взгляд.

— Внес некоторые коррективы, — его ответ лишен интонаций. Механический. — Восстановил равновесие.

Равновесие. От этого слово разит холодом. Когда гоновое безумие захватывает его так глубоко, всё превращается в уравнения. Кровавый долг к уплате. Красные чернила, которые нужно сбалансировать в учетных книгах, видимых лишь ему одному.

Он снова поворачивается к розам.

— Я сажал их с мамой. Ты знал?

— Нет, — осторожно говорю. Касаюсь ножа на поясе, готовый ко всему. Брат непредсказуем, когда он такой.

— Мы проводили здесь часы вместе, еще до твоего рождения, — его голос смягчается, звучит почти нормально. Снова похожий на моего брата. — Она показывала мне, как готовить почву, как глубоко сажать каждый куст. Каким из них нужно больше солнца. Она позволяла давать им имена. Эту назвал Ваша — в честь нашей бабушки, — он сминает розу в кулаке, кровь смешивается с лепестками. — Мне была всего сто десять лет, когда ты родился. Ты был крошечным, орущим комочком. Краснолицым. Извивающимся. Твои крылья еще даже не сформировались, просто бугорки на спине. Маленькие кулачки всё время молотили воздух, — он смотрит на меня. — Ты всегда был таким, блядь, громким, Эвандер. Возненавидел тебя в тот момент, когда мама положила тебя мне на руки.

Оставляю нож в покое и вместо этого начинаю втягивать свою силу. Бастьен не предается воспоминаниям. Никогда.

— Младенцы часто кричат, — сохраняю спокойствие. Контроль. — Такова их природа.