— Зависит от того, насколько он отчаялся. Пропавшие демисы по всему миру меняют дело. Дают нам хорошие рычаги, — делаю паузу, осторожно наблюдая за ее лицом. — Особенно если скажу ему правду о его брате.

Она одергивает воротник куртки, будто он внезапно стал слишком тугим.

— Если хоть какая-то часть тебя всё еще ценит то, что у вас когда-то было с Северином, ты не станешь использовать эту информацию. Он любил своего брата. Это не та правда, которую можно забрать назад.

Ненавижу эту чертову форму. Пуговицы до самой шеи, рукава, скрывающие кожу. Я помню ее в ту ночь при Дворе Иллюзий — зеленое платье, облегавшее изгибы, обнаженные плечи, на которые я не мог перестать смотреть. Не мог перестать касаться. И она мне позволяла. На одну ночь Зефир позволила прикасаться к ней руками.

Теперь же каждый дюйм ее тела спрятан. От всех. От меня.

Это не просто форма, — стена.

— Посмотри на меня.

Зефир поднимает взгляд.

— Знаю, почему Калдер должен был умереть. Чего не знаю, так это что он сделал с тобой после зимнего бала.

Ее ноздри слегка раздуваются.

— Он узнал, кто я такая.

Пальцы впиваются в подлокотники трона. Никто не знает, кто такая Зефир на самом деле, кроме меня. Иначе она бы никогда не была в безопасности. Любой больной ублюдок, жаждущий власти, охотился бы за ней.

— Шепот, — мой голос становится мягким, даже нежным. Только для нее. — Мне нужно знать, что он сделал с тобой, милая девочка.

Ласковое обращение срывается с губ прежде, чем успеваю себя остановить. Прошло триста лет с тех пор, как я в последний раз называл ее так. Со времен Калдера.

Слышу, как ее дыхание прерывается. Губы приоткрываются.

Затем она снова одергивает куртку и выпрямляется.

— То, что случилось при Дворе Иллюзий, останется погребенным вместе с Калдером, — ровно говорит она. — Моя травма — не разменная монета для твоих политических игр. Позволь Призраку верить во что угодно о его брате. Не стану переживать это заново, только чтобы у тебя были рычаги.

Каждый раз, когда надавливаю, она возводит стены всё выше. Уже чувствую, как ее разум отстраняется, и некоторые из отшлифованных граней заостряются в защите. Приказывая отступить.

Так что я отступаю.

— Хорошо. Тогда мне нужны разведданные. Выясни, насколько серьезна ситуация с демисами в Темном Дворе. Мне нужно знать, с чем имею дело, прежде чем делать ход.

Губы Зефир сжимаются в тонкую линию, но она дергает подбородком в неохотном согласии.

— Ладно. Но одно предостережение, если мне будет позволена такая дерзость…

— Не позволена.

— …силовое давление на Призрака кажется неразумным.

— Возражение принято к сведению.

Целую маленькую вечность она просто смотрит на меня тем непоколебимым взглядом, которым смотрела тысячи лет. Несомненно, отмечая каждую треснувшую, разбитую часть меня. Слишком давно знаем друг друга для притворства. Она знала меня до вознесения. До того, как смерть и долг сломали меня и сшили обратно, но уже не так, как раньше — неправильно.

— Поняла, — говорит она. — Тем временем…

Она выгибает бровь в мою сторону. В сторону моего растрепанного вида. Кожа нагревается от очередной волны гоновой лихорадки, член твердеет.

Я стону.

— Не начинай.

— Тебе нужно закончить Этерию — без помех, — прежде чем заниматься какой-либо сложной дипломатией. Вытащи голову из задницы. Сейчас хреновое время для политики.

— Ты переходишь границы, — мягко замечаю я.

— Я волнуюсь.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке.

— Ты в пределах досягаемости для кары, — напоминаю ей.

— Пожалуйста. В твоем нынешнем состоянии? Я бы с удовольствием на это посмотрела.

Грубый смешок вырывается из груди.

— Смелые слова для женщины, которая прервала мои… дела, — широко расправляю крылья и расслабленно откидываюсь на троне, позволяя бедрам разойтись. — Если только не предлагаешь свою кандидатуру, чтобы продолжить там, где остановилась предыдущая?

Рот Зефир приоткрывается — мимолетная заминка в безупречном фасаде. Ее взгляд цепляется за мою обнаженную кожу, скользит по татуировкам к твердому члену. Этерия, может, и не обрушивается на женщин с такой же свирепостью, но и у Зефир нет иммунитета. И, насколько мне известно, никто не согревает ее постель.

Интересно, кто когда-либо удостаивался этой особой привилегии. Так ли она напряжена в уединении. Позволяет ли другому мужчине видеть, что скрывается под этим высоким воротником.

Она качает головой.

— Ты уже знаешь ответ.

Медлю, взвешивая следующие слова. Пробуя их форму, уязвимость.

— Это ничего не должно изменить, Шепот. Не между нами.

Империи возвышались и рушились за всё то время, что я желал Зефир. Ждал почти семь тысяч лет, просто чтобы поцеловать ее, и больше никогда не имел этой привилегии. Первый и последний раз был на зимнем балу у Калдера — а потом она отступила, — скрылась за стеной льда.