— Я всего лишь исполняю долг Девалиант, — отвечаю, пожимая плечами. — Последнее подношение в память о былом.

— Здесь тебе не алтарь, безрассудная дура. Они не смогут воскресить тебя, если истечешь кровью прямо тут!

— Сила Алексиоса течет через каждую пядь этого святилища. Так что он либо принимает эту жертву и возвращает Метку, либо посылает псов прикончить меня. Дам ему пищу для размышлений, пока будет принимать решение

Вечный связал наш род с Покровом, используя кровь граждан по всей Вартене как симпатическую связь. Но он никогда не уточнял, где именно на территории храма мы обязаны истекать кровью. Посмотрим, как ему понравится эта маленькая лазейка.

Губы Тео сжимаются в линию, и она дергает подбородком.

— Ладно. Ложись.

Подхожу к подножию ступеней и укладываюсь на спину на теплые плиты. Сейчас или никогда.

— Ваше Высочество, — произносит Сайлас, — не думаю, что Вам следует…

— Тихо, — говорит ему Теодора тоном, не терпящим возражений. — Ступай, приведи Оракулов.

Сайлас ругается под нос, но разворачивается и бросается к дверям храма. Наверное, пытается придумать, как спасти эту безнадежную затею.

Я бы пожалела его, будь у меня в запасе хоть капля жалости. Но чудовищные короли и ритуальные жертвы не торгуют милосердием. Мы ведем обмен валютой крови.

Теодора опускается на колени рядом со мной.

— Хочешь, окажу честь?

Выдавливаю улыбку и отвечаю.

— Заманчиво, но нет. Сегодня я сама займусь собственным закланием.

Сосредоточиваюсь на ноже, ударах сердца о ребра, на тошнотворном толчке в желудке, когда поднимаю клинок. Вдыхаю через нос. Задерживаю дыхание.

И вгоняю пятнадцать сантиметров стали себе в грудь.

Боль взрывается внутри. Не могу дышать. Не могу кричать. Каждый мускул сводит судорогой.

Как тебе такое подношение, ублюдок? Думаю, когда взгляд снова находит каменное лицо Алексиоса. Достаточно сладко для тебя? Достаточно громко? Надеюсь, ты им подавишься.

Кто-то кричит — Оракулы здесь. Дергают, тянут меня. Закутанное вуалью лицо заслоняет статую.

— Что ты натворила, глупое дитя? — рычит она. Ах, Главный Оракул.

Я смеюсь — или пытаюсь.

— Вроде… это… очевидно. Чертовски… доходчиво выражаю мысль.

— Верните ее, — голос Теодоры срывается. Сквозь мутнеющее зрение вижу, как она хватает Главного Оракула за руку. — В тот миг, как ее сердце остановится, Вы проведете обряд, или клянусь всеми богами, я прикажу верным мне людям разнести этот храм и разорвать Вас голыми руками.

Тьма расползается, тянется ко мне, жаждет утащить в Пустоту. Странно, как после стольких смертей мне всё еще удается забывать эту часть — неумолимое соскальзывание в бездну, беспомощное чувство, что меня утягивает против воли, пока весь свет гаснет. Вниз, вниз, вниз. Ни воздуха, ни звука, лишь сокрушительное давление, словно хоронят заживо.

В эти последние, угасающие мгновения мысли блуждают вокруг Волка. Интересно, сработает ли это, или Алексиос пошлет его выследить меня и закончить то, что начал нож Сайласа. Если так, надеюсь, моя кровь запятнает руки Волка, его крылья, его душу — будь она у него вообще. Надеюсь, стану его вечным кошмаром.

Тени забирают меня. Они всегда забирают.

Затем сила Покрова оборачивается вокруг моей души и тянет, выволакивая наверх. Протаскивая сквозь удушающую черноту. Давление разбивается вдребезги, и Пустота выплевывает меня.

Прихожу в себя с судорожным вздохом, захлебываясь воздухом, пальцы уже шарят по рукаву в поисках шрамов.

Один. Дыши.

Два. Ветерок на лице и теплые плиты подо мной.

Три. Мое имя ‒ Бриони.

Четыре. Я у храма Алексиоса.

Пять. Это явь.

Открываю глаза, щурясь от резкого солнечного света. Опустив взгляд, не нахожу и следа раны, убившей меня, — лишь липкие, холодные остатки крови Алексиоса, размазанные по мне из чаши возрождения.

— Вставай, — резкий голос Главного Оракула рассекает туман. — И убирайся. Больше не возвращайся.

Ни ласковых слов, чтобы облегчить переход. Лишь сухой ритуал, минимум, необходимый, чтобы извлечь мою душу из Пустоты. Посыл ясен: им плевать. Меня больше не защищает служба Покрову.

Я более не нужна.

Требуется две попытки, чтобы подняться, даже с помощью Тео. Воскрешение не дается легко — тело всегда ломит после, будто его разбили на куски и криво склеили.

Сайлас маячит позади Оракулов с таким видом, будто предпочел бы оказаться где угодно еще. Прыгнуть в Рионское море, например. Или прогуляться с дворцовой стены. Честно говоря, я его понимаю.

Возвращаю нож, и он принимает его молча, наверняка жалея, что вообще отдал клинок.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает Теодора, уводя меня вниз по ступеням. — Они не провели посмертный уход.

— Прекрасно, — слово вылетает безжизненно. — Настолько, насколько возможно.