Вчера я злилась на него за то, что не пишет, сегодня оправдывала его перед телевизором, а сейчас уже опять ненавижу за фотографию.

У меня самой от себя голова кругом.

Я не знаю, хочу ли ударить его, когда увижу, или обнять и заставить сказать, что все это какая-то чудовищная ошибка.

Телефон внезапно начинает звонить у меня в руке.

Я вздрагиваю так сильно, что едва не роняю его, и несколько секунд просто смотрю на имя Игоря. Вот он. Сейчас.

Я сама только что требовала от него ответа, сама написала все, что накопилось, а теперь палец не двигается.

Сердце бьется так, что я слышу его в ушах. Мне надо ответить. Нормальный взрослый человек ответил бы.

Я даже провожу пальцем по экрану, но в последнюю секунду почему-то нажимаю сброс.

Звонок обрывается, и я остаюсь стоять посреди комнаты с телефоном в руке, уже через секунду понимая, какую глупость сделала.

— Господи, Марина, ну зачем? — произношу я вслух, закрывая глаза и прижимая телефон ко лбу. — Зачем ты сбросила? Чего ты теперь ждешь?

Мне хочется немедленно перезвонить, но рука останавливается. Теперь это будет выглядеть еще глупее.

Сначала я обвинила его во всем, потом не дала даже ответить, потом сама же побегу звонить.

Я начинаю ходить еще быстрее, убираю волосы с лица, снова беру телефон, снова кладу его на кровать и понимаю, что веду себя именно так, как всегда презирала в других женщинах.

Как девчонка. Только мне не семнадцать, и на кону не первая любовь, а вся моя жизнь.

Мама заглядывает в комнату и сразу замечает, что я опять на грани. Она несколько секунд молчит, потом осторожно спрашивает:

— Он звонил? — и делает шаг ко мне, но я сразу поднимаю ладонь, потому что сейчас не выдержу ни ее сочувствия, ни вопросов.

— Мам, только не надо сейчас, пожалуйста, — говорю я и хватаю с кресла кофту, сама не понимая, зачем.

Начинаю натягивать ее, путаюсь рукой в рукаве, нервничаю еще сильнее и выпаливаю:

— Все, я пойду прогуляюсь. Мне надо выйти отсюда, хоть вокруг дома пройтись, а то я сейчас просто с ума сойду.

Мама тут же становится у двери и смотрит на меня так, что я заранее понимаю: не выпустит.

— Никуда ты не пойдешь, Марина, — говорит она, оглядывая мои дрожащие руки. — Ты на себя посмотри. Какая прогулка? Ты даже кофту нормально надеть не можешь.

— Мам, я не ребенок, — начинаю я раздраженно, дергая рукав, но она только качает головой. — Не ребенок. Поэтому и должна понимать, что сейчас тебе лучше дома посидеть. Хочешь ходить — ходи здесь. Хочешь плакать — плачь. Но на улицу в таком состоянии не пойдешь.

Я еще несколько секунд смотрю на нее, потом стаскиваю кофту и бросаю обратно на кресло.

— Все. Ладно. Я останусь, — произношу уже устало. — Только дай мне пять минут одной. Вообще одной.

Я закрываюсь в ванной комнате и сразу включаю воду. Не потому, что хочу умываться, а потому, что мне нужен любой звук, кроме собственных мыслей.

Подставляю ладони под холодную струю, плещу воду на лицо один раз, второй, третий. Потом опираюсь руками о раковину и долго стою, не поднимая головы.

Вода капает с подбородка на футболку, волосы прилипли к вискам. Когда наконец смотрю в зеркало, мне становится еще хуже.

Я давно не разглядывала себя вот так, без привычного утреннего света, без косметики, без желания найти удачный ракурс.

Просто лицо женщины сорока двух лет, которая плохо спала, много плакала и второй день не понимает, есть ли у нее еще муж.

Под глазами синеватые тени, возле губ складки стали заметнее, кожа уже не такая, какой была десять лет назад.

Я провожу пальцем по щеке, потом по виску и вспоминаю ту женщину. Она моложе.

Я сразу это заметила еще в прихожей. Ухоженная, собранная, наглая до невозможности.

И вот от этой мысли внутри что-то болезненно сжимается.

Я понимаю умом, что измена не происходит потому, что у жены появилась морщина или она перестала быть двадцатилетней.

Но сейчас мой разум вообще плохо справляется. Я смотрю на себя и думаю: может, ему просто захотелось молодую?

Может, все вот так банально? Может, я столько лет считала нас семьей, а он в какой-то момент посмотрел на меня и увидел только женщину, которая стареет рядом с ним?

Мне становится противно от самой себя за эти мысли. Я снова умываюсь холодной водой и почти сердито говорю отражению:

— Хватит. Не унижай себя еще и этим. Если он предал, это его поступок. Не твои морщины. Но голос звучит не слишком убедительно. Потому что где-то внутри все равно сидит страх: а вдруг я просто стала для него привычкой? Домом, в который удобно возвращаться, пока настоящие чувства он отдал другой?

И тут я понимаю, что несмотря на все это, все равно хочу, чтобы он сейчас сказал мне обратное. Хочу услышать, что любит. Хочу, чтобы разозлился на мое сообщение, приехал, схватил меня за плечи и объяснил, что я ничего не поняла.

Мне даже самой неприятно от собственной слабости.