— Марина! — Мама даже привстает с кровати и прижимает полотенце к груди. — Ты чего такое говоришь? Я разве тебе смерти желаю?

— А что ты тогда от меня хочешь?! — Я уже хожу по комнате, потому что стоять на месте не могу. Поднимаю с кресла свои джинсы, собираюсь сложить, потом сминаю их в руках и бросаю обратно. Через секунду самой становится противно от собственной злости, возвращаюсь, поднимаю их, складываю. — Прости, мам. Прости, что кричу. Только сил у меня больше нет. Ты годами мне одно и то же говоришь. Игорь плохой. Игорь ушлый. Игорь кобель. Игорь поздно приходит. Игорь не так со мной разговаривает. Игорь должен относиться ко мне лучше. Игорь должен на руках меня носить. Да почему он должен жить так, как ты придумала? Почему мой муж все эти годы должен был сдавать перед тобой какой-то экзамен?

— Я не твой выбор осуждаю, — мама даже запинается, откладывает полотенце и поднимается. — Мариш, я за тебя переживала. Я же видела...

— Что ты видела? — перебиваю я, поворачиваясь к ней. — Вот скажи мне, что? Да, не носил он меня буквально на руках. Ну вот такие у нас были отношения! Мы взрослые люди. Он приходил уставший, я приходила уставшая. Он мог буркнуть, я могла обидеться. Из-за мусора ругались, из-за денег ругались, из-за того, что он ботинки посреди прихожей бросил, а я опять банки твои половиной кухни заставила. Кто не ругается, мама? Ты с папой, что ли, всю жизнь голубками просидела? Я прекрасно помню, как ты ему сковородку на стол поставила и сказала: Сам себе жарь, раз самый умный. И ничего, утром кофе ему варила. Потому что семья — это жизнь. В ней люди и ругаются, и мирятся, и устают друг от друга. У нас с Игорем все было нормально. Было! До этих последних недель я даже подумать не могла, что он способен вот так со мной поступить.

Последняя фраза выходит уже с надломом. Я отворачиваюсь, хватаю с сушилки кофту, которую только что кое-как бросила, и начинаю перевешивать.

Руки дрожат. Злюсь на маму, на Игоря, на эту женщину, а больше всего на себя за то, что сейчас хочется сесть на пол возле этой дурацкой сушилки и зареветь.

Потому что за всей злостью сидит страх.

Огромный страх женщины, которая вдруг перестала понимать собственную жизнь.

— Я ведь люблю его, мам, — произношу, глядя на мокрую ткань. — Вот в чем самое страшное. Я его люблю. После всего, что эта дрянь мне наговорила, после кольца этого, после того, как она по моей квартире ходила и рассказывала, где будет жить, я все равно просыпаюсь и первым делом думаю об Игоре. Телефон проверяю. Думаю, почему не приехал. Почему не позвонил. Почему не объясняет. Может, потому что ему нечего объяснять? Может, она правду сказала? А потом думаю: нет, не может быть. Я же знаю своего мужа. Я двадцать лет его знаю. Неужели человек может утром пить с тобой кофе, спорить, куда кровать поставить, щипать тебя за бок, называть своей пампушкой, а потом идти к другой женщине? Как это вообще в одной голове помещается? У меня не помещается.

Мама уже ничего не говорит. Стоит возле кровати и смотрит на меня, а я продолжаю, потому что остановиться теперь невозможно.

— Мне страшно, понимаешь? — Я наконец поворачиваюсь к ней и вытираю щеку тыльной стороной ладони. — Я не девочка, которой двадцать лет и вся жизнь впереди кажется бесконечной. Мне сорок два. Я думала, что уже устроила свою жизнь. Что вот мой муж, вот мой дом, вот моя работа. Понятно, что мы постареем. Понятно, что будем болеть, ворчать друг на друга, может, еще сто раз эту кровать переставим. Но вместе. Я была в этом уверена. А теперь сижу у тебя второй день с сумкой вещей и вообще не понимаю, куда мне дальше. И ты мне сверху про Андрея. Зачем? Чтобы я еще и виноватой себя почувствовала, что после его смерти посмела другого полюбить?

— Да господь с тобой, дочка, — мама подходит ко мне, но я отступаю к окну. Она останавливается, видит, что сейчас меня лучше не трогать, и сжимает руки перед собой. — Я не это хотела сказать. Я за тебя боюсь. Вот и язык мой дурной. Вижу, как ты мучаешься, и самой сердце рвет.

— Тогда побудь просто мамой, — прошу я. Голос уже садится после крика. — Без примет. Без «я предупреждала». Без Андрея. Не говори мне больше, что Игорь всегда был плохой. Он не был плохим для меня все эти годы. Понимаешь? Если сейчас выяснится, что он предатель, я сама с этим разберусь. Но не отнимай у меня еще и прошлое. Не заставляй думать, что все годы с ним были ошибкой. Я была счастлива. По-своему, как умела, но была. И если он все это растоптал, это уже его вина. Не моя.

Я замолкаю и смотрю на сушилку. Кофта опять сползла одной стороной вниз.

Поправляю ее, разглаживаю рукав, цепляю прищепкой, хотя она там вообще не нужна. Лишь бы руки были заняты.

Мама подходит уже осторожнее и начинает молча развешивать рядом носки. Один, второй.

Ничего не советует, никого не вспоминает. И именно от этого у меня окончательно щиплет глаза.