Андрей какое-то время молчал. Я слышала его дыхание, чувствовала запах свежего воздуха и пота, который он принёс с собой с улицы. Он был рядом — слишком близко для незнакомца, но достаточно далеко, чтобы я не паниковала окончательно. Потом он прищурился — чуть заметно, но я уловила это движение, потому что смотрела на него во все глаза.
— Дай угадаю, — проговорил он медленно, с лёгкой усмешкой в голосе. — Ты — учителка? Или нет, воспитатель. Точно, ты работаешь с детьми. Слишком много нотаций читаешь.
Я гордо выпрямилась. Спина сама собой расправилась, плечи развернулись, и я вскинула подбородок, глядя на него снизу вверх, так как он выше меня на голову.
— Нет, не угадали. Я врач... почти, — вырвалось у меня само собой.
Я не знала, зачем сказала это. Ведь я не врач. Я даже не студентка уже несколько лет. Но внутри что-то щёлкнуло, и слова полились сами собой, словно я не врала, а вспоминала себя настоящую — ту девочку, которая когда-то мечтала спасать жизни.
— Почти? — переспросил Андрей, и его бровь поползла вверх. — Это как? Учишься ещё? Врач-почти, такое впервые слышу.
— Да! — выпалила я и тут же пожалела об этом.
Потому что в моём голосе прозвучала фальшивая нотка, которую я сама услышала, и Андрей, судя по его лёгкой, понимающей улыбке, уловил её тоже.
Он улыбнулся — не злорадно, а скорее забавно, как будто я сказала что-то очень милое и смешное.
— Ну теперь понятно, почему ты такая злая и пугливая, — произнёс он, скрестив руки на груди. — Потому что голодная.
— Что?! — я почувствовала, как жар заливает щёки. — Что вы себе позволяете? Вовсе я не голодная!
— Не голодная, говоришь? — он сделал шаг в сторону, обошёл меня и направился к печи.
Я замерла, не зная, что делать. Он взял кастрюлю с остатками моей утренней каши, которую я сварила из найденного риса, поднёс к носу, понюхал и поморщился, словно от мерзкого запаха.
— Как можно есть такую гадость? — спросил он, глядя на меня с искренним недоумением.
— Вовсе она не гадость! — возмутилась я. — Я рис плохо промыла, вот! Я торопилась… Вкус нормальный, просто... немного горчит.
Я замолчала, понимая, что оправдываюсь перед чужим человеком за то, что ем что попало. Но это был весь мой запас! Я не могла позволить себе выбросить еду, когда у меня всего три тысячи на карте, а впереди неделя без денег и без работы. И мне почему-то было за это стыдно. Уши снова начали гореть.
— Плохо промыла, — повторил Андрей, приподняв одну бровь. — Знаешь, я уже сомневаюсь, что ты сможешь поваром работать. Лучше я профессионала найму. Человека, который хотя бы кашу нормально варить умеет.
Он поставил кастрюлю на стол, развернулся, не дожидаясь моего ответа, и быстрым, уверенным шагом направился к выходу. Я стояла как вкопанная, глядя ему вслед.
Он переступил порог, вышел на крыльцо и даже не обернулся. Дверь осталась распахнутой настежь — наглый, самоуверенный жест, который говорил: «Мне нечего бояться, а ты можешь закрываться сколько угодно».
Я опомнилась, когда его шаги затихли. Подскочила к двери, выглянула на улицу — он уже шагал по своему участку, могучий, с идеальной выправкой. Я захлопнула дверь, зачем-то проверила замок. Как будто сосед мог вернуться. Как будто он вообще захотел бы возвращаться к такой истеричке, как я.
— Ну и пожалуйста, — проворчала я, возвращаясь к столу. — Подумаешь, не очень-то и хотелось мне поваром работать.
Я опустилась на лавку и уставилась на солонку, которую опрокинула. Соль белела на полу, и я вдруг вспомнила старую примету: рассыпать соль — к ссоре. И правда, поссорились. Поссорились так, что он ушёл и лишил меня единственной возможности заработать.
— Кормить непонятно каких мужиков, — продолжила я бормотать, поднимая солонку. — Они там в бригаде — кто их знает, что за люди. Пить будут, материться, может, даже приставать.
Я взяла веник и совок, которые нашла в углу, и начала заметать соль. Движения были резкими, злыми.
— Кто там вообще может работать? Наверняка такие же наглые и бесцеремонные. А жить они, скорее всего, рядом будут, в палатках или прямо в доме. И мне придётся их всех кормить и улыбаться, как будто я рада.
Я высыпала соль в ведро и поставила солонку на место. Потом обвела взглядом дом — маленький, тесный, но мой. Стены из старых брёвен. На окнах — рамы с облупившейся краской, которые я так и не покрасила. Печь занимала почти половину кухни, нагретая, уютная, пахнущая дровами. На столе стояла моя кружка с остывшим чаем, рядом — кастрюля с остатками каши, которую Андрей раскритиковал.
— Эх, надо было крепче дверь поставить, когда дом только купили, — прошептала я, глядя на хлипкую деревянную дверь, которую любой здоровый мужик мог выбить с одного удара.
Я подошла к двери и провела рукой по шершавой поверхности. Старый замок, крючок из ржавого металла, который держался на одном гвозде. Валеру не интересовала эта дверь — он сказал тогда: «Зачем тратить деньги на дачу?». И я согласилась. Как всегда.
Я села на лавку и взяла телефон. Открыла приложение банка. Эх, придётся-таки мне все деньги потратить на продукты.