— А как я должен его оценивать? Точно так же, как и тогда. Уже одной возможности, что винодел из Клоттена способен на подобное, достаточно, чтобы поднять тревогу. Я снова сделал бы всё возможное, чтобы остановить его.

— Но таким способом можно уничтожить чужую жизнь. Если я правильно понял, идея фальсифицировать вино исходила от нового мастера погреба, которого после этого уволили. Это явный признак того, что Ахим Брандштетт и его отец не собирались ничего подобного делать.

Вам об этом сказали, но вы всё равно продолжили действовать против них. Вы понимаете, что подобное легко превращается в клевету?

Каутенбергер пожал плечами.

— Возможно. Но я лучше рискну уничтожить жизнь человека, который допускал мысль об обмане, чем позволю уничтожить жизни множества невиновных.

Тоже точка зрения, — подумал Макс.

При таком обострённом чувстве справедливости было странно, что Петер Каутенбергер мирился с юридически неправомерными действиями Корнмайера.

— Я ещё тогда ненавидел то, что невиновные всегда должны оставаться в дураках, — с горечью добавил Каутенбергер.

— Итак, как я уже сказал, ваша история… это что-то невероятное. Но в конечном счёте она не слишком помогает нам продвинуться.

— Очень жаль. Я надеялся…

— И всё же спасибо, что её рассказали. Что вы теперь собираетесь делать? Покажетесь в Клоттене официально?

— Нет. Но я заставлю того, кто напал на меня тогда, выдать себя.

— Вот как? И что именно это означает?

— Я не могу вам сказать.

— Почему?

Каутенбергер с усилием поднялся на ноги.

— Этого я тоже не могу сказать. Но ещё до нашей встречи я уже предпринял необходимые шаги. Скоро вы всё узнаете. Обязательно.

Макс тоже встал и посмотрел на мужчину.

Он пытался представить, что именно должно произойти, и не был уверен, что действительно хочет это увидеть.

— Что бы вы ни задумали, вам следует пойти в полицию и всё рассказать. В том числе объяснить, что именно собираетесь сделать. Полицейских обучают действовать в подобных ситуациях. Они знают, как поступить.

— Вы имеете в виду так же, как они знали это, когда расследовали моё исчезновение?

— Никто не мог предположить, что вы добровольно скроетесь.

Макс понял, что так ничего не добьётся.

— Не подвергайте себя ненужной опасности.

— Не беспокойтесь, не подвергну. И вы правы. Несмотря на безрезультатное расследование двадцатидвухлетней давности, я всё же верю, что люди, которых этому обучали, сумеют обезвредить преступника.

С моей помощью.

— Разумный подход, — сказал Макс, хотя сомневался не только в главном комиссаре Цербахе.

Ему не понравилось, как именно Петер Каутенбергер произнёс последние слова.

Они вместе вышли наружу, однако Каутенбергер не стал провожать Макса до улицы и остановился перед заброшенным зданием. Сильный дождь снова превратился в неприятную морось.

— Желаю вам удачи. Я внёс свой вклад в то, чтобы преступника поймали и теперь, спустя столько лет, он получил справедливое наказание.

Макс кивнул ему и отвернулся.

Неприятное предчувствие становилось всё сильнее.

Глава 48

ГЛАВА 48

Он стоит и дрожит всем телом.

Ему десять лет.

Он смотрит в лицо, на котором не отражается ни единой эмоции, пока губы произносят эти слова. Всё те же слова о наказании за то, что он, должно быть, сделал не так.

Он не знает, что именно. Никогда не знает. И ему никогда не объясняют.

Но он наверняка в чём-то провинился.

Когда произнесено последнее из неизменных слов, приходит боль.

Ужасная — настолько, что он не может сдержать слёз, хотя знает: из-за плача всё станет только хуже. Время до окончания пытки кажется бесконечным, но однажды боль всё же прекращается.

Первая часть закончена.

То, что будет дальше, тоже неприятно, но уже не так больно.

Рука, ещё недавно находившаяся там, внизу, хватает его за ухо и выкручивает, пока на глаза снова не наворачиваются слёзы. Затем его тащат за собой.

В коридор, через дверь, вниз по лестнице.

Через первую комнату, вторую…

И тогда он видит впереди яму.

Деревянная крышка открыта. Его сталкивают внутрь, и люк с грохотом захлопывается. Поднятые потоком воздуха комья грязи ударяют его по лицу.

Неважно.

Он слышит лязг цепей, скрип замка, а затем удаляющиеся шаги. Свет гаснет, дверь захлопывается, в замке снова поворачивается ключ.

Наступает тишина.

Он ложится на сырой пол и прижимает обе руки к больному месту, надеясь, что ужасная пульсация скоро утихнет.

Всё это ему знакомо.

Следующие несколько часов он проведёт здесь. Здесь холодно, сыро и темно. Тьма настолько абсолютна, что, даже поднеся ладонь к лицу, он не видит ни малейших её очертаний.

Зато он один и может не бояться, что снова сделает что-нибудь неправильно.

Он закрывает глаза, хотя от этого ничего не меняется, и позволяет воображению унести себя, пока не оказывается в яркой детской комнате.