— Понимаю. Но теперь вы уже не узнаете правду. Разве что объявитесь официально и сделаете ДНК-тест. Тогда сомнений не останется.

— Нет! Больше двадцати лет я жил в неизвестности, мучился вопросом, не вернуться ли и не поговорить ли с Габи, но всякий раз отказывался от этой мысли. Пока не узнал, что она скоро умрёт.

Глаза Каутенбергера заблестели. Слёзы хлынули через край и потекли по щекам.

— Теперь слишком поздно. И для Джессики, и для меня. Какая теперь разница, была она моей дочерью или нет? Я никогда не был ей отцом и уже никогда не получу возможности им стать.

— Это ужасно.

— Да.

— Теперь у вас есть предположение, кто мог тогда попытаться вас убить?

Каутенбергер не спешил с ответом.

— Думаю, это был кто-то из нашей прежней компании.

Для Макса подобная версия была не столь неожиданной, как, возможно, полагал Каутенбергер. Этот вывод напрашивался сам собой.

— Согласен, это возможно. Но, разумеется, одной возможности недостаточно.

— Да, я знаю. Поэтому и показался всем троим. Чтобы они поняли, что я вернулся, и, возможно, совершили ошибку.

— Вы показались всем троим? Я знаю только об Ахиме Брандштетте и Мелани Добельке.

— Неудивительно. Инго всегда молчал, пока не убеждался окончательно. Поэтому именно он тогда настойчивее всех убеждал меня образумиться и перестать обвинять Брандштеттов в том, что не было доказано.

Было темно. Думаю, он не поверил собственным глазам и решил подождать, не увидит ли меня ещё раз. Это на него похоже.

— А та женщина… как её зовут… Бурхерт? Как она со всем этим связана?

— Ах да, эта женщина. — Каутенбергер кивнул. — Я её не знаю. Это вышло случайно. Она заметила меня, когда я направлялся к тому месту в винограднике, где меня тогда ударили ножом. Она окликнула меня по имени, и я убежал.

— А ещё была ваша мать.

— Да, моя мать…

Взгляд Каутенбергера снова затуманился.

— Она начала новую жизнь с другим мужчиной. Видимо, я помешал бы её планам, поэтому она меня бросила.

Он пристально посмотрел на Макса.

— У вас хорошие отношения с матерью?

— Да.

— Вы можете представить, что чувствует человек, которого родная мать бросила с отцом, с которым он совершенно не ладит? Знаете, каким ничтожеством ощущаешь себя, когда собственная мать…

Он сглотнул.

— Я хотел, чтобы она увидела: я жив. Хотел, чтобы знала — у неё всё равно больше нет шанса стать моей матерью. Этот шанс она упустила тогда. Примерно так же, как я, возможно, упустил свой шанс стать отцом.

— Я понимаю, — сказал Макс, хотя это было не совсем так.

Кто мог по-настоящему понять, что происходит в душе молодого человека, пережившего подобное?

— Я получил анонимную записку. Там говорилось: если я хочу узнать, что произошло тогда, следует спросить Брандштетта — старшего или младшего. Кто-то просунул её под дверь моего номера. Это были вы?

— Да, записку написал я. Считаю вполне вероятным, что убить меня пытался кто-то из них, потому что иначе заставить меня замолчать не получалось.

— Это возможно. По крайней мере, ваше появление привело к тому, что Брандштетт-старший наконец рассказал мне о разговоре между мастером погреба и его сыном, который вы тогда случайно услышали.

И вы правы: то, что вы никак не желали успокоиться, могло послужить мотивом.

Но есть ещё один человек. Корнмайер. Теперь он старший комиссар в Кохеме, а тогда ещё учился. Вы с ним дружили?

— Тобиас Корнмайер…

Каутенбергер замолчал, затем спросил:

— Вы сможете сохранить ещё одну тайну? Я не хочу, чтобы у него возникли неприятности.

— Это зависит от характера тайны. Если она имеет какое-либо уголовно-правовое значение…

— Я знал, что Тобиас Корнмайер тогда был по уши влюблён в Мелли. Она сама однажды мне об этом рассказала. Но у него не было никаких шансов: он был слишком молод, а кроме того, Мелли встречалась со мной. Но он её боготворил.

Вот почему Корнмайер так ненавидел Цербаха, — подумал Макс.

— Когда я оказался в Италии, то связался с Тобиасом. Я взял с него клятву жизнью Мелли, что он ни единой душе не расскажет, что я жив. Даже самой Мелли, потому что знал: это разобьёт ей сердце.

Но я попросил его присматривать за ней. Все эти годы именно он сообщал мне, что происходит с Мелли и вообще в Клоттене. От него я узнал и о том, что Габи тяжело больна и её состояние внезапно ухудшилось.

Макс задумался о Корнмайере.

Строго говоря, тот совершил правонарушение. На Каутенбергера было совершено покушение, а Корнмайер скрыл сведения, которые могли помочь раскрыть преступление. Но Макс не считал, что сейчас обязан предпринимать какие-либо действия.

— А как вы теперь оцениваете своё тогдашнее поведение в отношении Брандштеттов?

Каутенбергер удивлённо посмотрел на него.