— Этот разговор останется между нами?

Макс пожал плечами.

— Если сказанное не имеет юридического значения — да.

— Верно, двадцать два года назад мне уже был двадцать один год. Но я не солгал, сказав, что тогда ещё учился. Просто это была полицейская школа. Я… я не хотел, чтобы об этом стало известно, потому что…

— Потому что?

— Потому что тогда Цербах мог бы решить, что именно я донёс на него начальству в Кобленце.

— Это были вы? — искренне удивился Макс.

— Во время расследования я заметил, что он постоянно ходит к Мелли домой и иногда возвращается только через два часа. По его вспотевшему лицу и растрёпанным волосам было понятно, что там происходило. Он воспользовался состоянием Мелли, а я видел, что ей плохо. Поэтому и позаботился о том, чтобы это прекратилось.

— Но откуда вы могли знать, что после возвращения в Кобленц Цербах не продолжит эти отношения?

Во взгляде, которым Корнмайер посмотрел на Макса, читалось недоумение.

— Вы серьёзно это спрашиваете? Вы ведь сами видели этого заносчивого придурка. Тогда он был точно таким же, как сейчас. Неужели вы считаете его человеком, который станет всерьёз продолжать интрижку, начатую во время расследования?

Макс вынужден был признать, что Корнмайер прав и сам он думает так же. Однако ничего не ответил, потому что его заинтересовало другое.

— Вы сказали, что Цербах иногда выходил из дома Добельке только через два часа. Откуда вы это знаете?

— Я видел, как он выходил.

— Но откуда вы знали, что он находился там два часа?

— Потому что…

Корнмайер прикусил губу, поняв, какие выводы Макс сделает из ответа.

— Потому что я также видел, как он вошёл.

— Вы два часа ждали перед домом?

— Да. Я… я дружил с Петером Каутенбергером и считал ужасным, что этот ублюдок так скоро после его исчезновения воспользовался ситуацией и его девушкой… Ну, вы понимаете. Поэтому я за ним проследил и сообщил коллегам в Кобленце о поведении Цербаха.

— Анонимно.

— Да.

— Значит, вы дружили с Петером Каутенбергером?

— Да.

Он лжёт, — подсказал Максу внутренний голос.

— Я слышу об этом впервые. Петер должен был быть на четыре или пять лет старше вас. И, насколько мне известно, почти всё свободное время, кроме встреч с Мелани Добельке, он проводил с Ахимом Брандштеттом, Инго Гёрлицем и Габи Майнингер.

— И что?

— Хм… Значит, этих троих вы тоже должны довольно хорошо знать. Как думаете, Мелани, Ахим и Инго подтвердят то, что вы только что сказали?

— Постойте! — вскинулся Корнмайер. — Вы обещали, что разговор останется между нами. Я вам поверил.

— Это был гипотетический вопрос, господин Корнмайер. Я не говорил, что действительно стану их спрашивать.

Макс увидел, как Корнмайер снова расслабился.

— Да, конечно, подтвердят.

Макс был почти уверен: это тоже ложь.

Глава 44

ГЛАВА 44

Он сосредоточивается на словах, а боль между ног тем временем становится всё сильнее — там, где рука безжалостно сжимает его и двигается.

И это начинает действовать.

Как всегда.

Внезапно он оказывается уже не в пустой пыльной комнате, а в подвале с прямоугольной ямой. Он больше не сидит на стуле, а стоит на краю открытой могилы и смотрит вниз, на тело, которое туда положил. На лицо с закрытыми глазами.

Грудная клетка поднимается и опускается.

Если он ничего не сделает, глаза скоро откроются и ненавидящий взгляд уставится на него. Как всегда, когда он совершал нечто, за что следовало понести наказание.

— Наказание очищает душу, — бормочет он. — Боль очищает душу. Тот, кто совершил зло, через страдание обретает очищение и прощение.

— Пора, — соблазнительно шепчет фигура за его спиной, расстёгивает ему брюки и снова сжимает его рукой.

Он стонет. От боли на глазах выступают слёзы, но одновременно она вызывает в нём ощущение нарастающего экстаза, кажущееся неземным.

— Пора, — повторяет вкрадчивый голос. — Ты должен сделать это сейчас.

Когда он медлит, давление на его гениталии внезапно ослабевает. Невероятное ощущение тут же отступает, словно испуганный зверь.

— Я сделаю, — шепчет он и смотрит на топор в правой руке.

Когда он медленно поднимает его, рука между ног возвращается.

— Да! — стонет фигура ему в ухо, и пальцы снова резко, с такой жестокостью сжимаются, что он вскрикивает.

Лицо у его ног начинает подёргиваться. Жизнь возвращается.

— Сейчас! — приказывает фигура у самого уха.

Он чувствует её горячее дыхание. Боль почти невыносима, и всё же никогда прежде он не испытывал такого экстатического опьянения.

Он чувствует, как напрягается низ живота, предвещая то, что вот-вот произойдёт, и поднимает топор обеими руками.