— Как бы вы описали их брак?
Пуль на миг задумался.
— Я обычно не берусь судить о чужих браках, но я ни разу не видел, чтобы Юлия с Патриком всерьёз поссорились. Они всегда очень милы друг с другом.
— Милы?
— Да. Внимательны.
— Когда я подъехал, из дома Достертов как раз выходил господин Хельмштетт. Вы с ним тоже знакомы?
— Да, мы с Петером тоже уже неплохо подружились.
— А что он думает об этом видео из гостиной госпожи Гелен, где виден господин Достерт?
Пуль пожал плечами.
— А что ему думать? Он его не видел, как и я. Я только читал об этом.
— Да, но у вас ведь всё равно есть мнение — способен ваш друг на такое или нет?
— Конечно, не способен. Иначе разве пошёл бы я к вашему шефу просить, чтобы он взялся за защиту Патрика?
— Об этом я и спрашиваю. А господин Хельмштетт как-то высказывался на этот счёт?
— Нет, я с ним не говорил с тех пор, как Патрика арестовали.
— Это уже две недели. Я думал, вы дружите.
— Дружим, но сейчас он, похоже, весь поглощён Юлией, и это нормально.
— Понятно. Значит, господин Хельмштетт часто бывает у госпожи Достерт.
— Да, каждый день, и это хорошо. Он ведь друг.
Минут через десять Бон поднялся и кивнул на пятна.
— Сырость?
Пуль оглянулся.
— Да, и не только здесь. Вся кладка мокрая. Прежний хозяин многое при стройке делал сам, и, видать, вечно был пьяный. Напортачил будь здоров.
— У меня есть знакомый, который в таком разбирается. Я ведь знаю, как трудно найти мастера. Если хотите…
Пуль махнул рукой.
— У меня тут уже побывало несколько специалистов. Это влетает в копеечку, если сам не умеешь. Мы давно ищем другой дом — для двоих наших детей это ведь вредно. Но что предлагают официально — заломлено втридорога, а доступное жильё расходится из-под полы. Тут уж должно здорово повезти. Как Патрику.
— Ему повезло с домом?
— Да, он его взял совсем дёшево.
— Тогда желаю и вам поскорее такого везения. Возможно, ещё зайду к вам с вопросами.
Пуль пожал плечами.
— Без проблем.
Вскоре Бон покинул дом.
То, что после приветствия он больше не видел Марвин Пуль, можно было объяснить просто: она хотела остаться с больной дочерью. Вот только за девочкой, даже простуженной, едва ли требовалось присматривать каждую минуту.
Бон задумался, не было ли тут другой причины. И ещё кое-что не давало ему покоя.
Здесь я подхожу к одному из самых страшных моментов, какие принесли с собой эти ужасные события.
Должен признаться, мне до сих пор очень тяжело об этом рассказывать. Потому что я не считал это возможным, потому что я до сих пор сопротивляюсь этому, потому что это просто немыслимо несправедливо, потому что…
Наверное, по всем этим причинам разом.
В первые дни моего заключения Юлия меня не навещала. Штефан пытался — как я узнал от него позже, — но в первую неделю ему не позволили. Пытался ли мой друг Петер, сказать не могу: когда он наконец пришёл, я об этом не спросил. Новости, которые он принёс, заставили меня забыть про такие мелочи.
Он передал их в виде письма без обратного адреса, и по выражению его лица я уже догадывался, от кого письмо и какого рода его содержание. И не ошибся. Письмо было от моего начальника. Уведомление об увольнении.
В нём говорилось об утрате доверия и о ценностях, которые отстаивает компания и которые я как коммерческий директор больше не воплощаю.
Увольнение, как правило, — событие из ряда вон, которое нередко поворачивает жизнь совсем в другое русло. Это может быть новое начало, с новыми вызовами. А может — внезапная пустота, абсолютное ничто.
Для меня оно не стало ни тем ни другим — лишь ещё одним ударом по затылку, от которого я осел чуть ниже.
Но вернёмся к Юлии. Она могла навестить меня и в первые дни. Но не пришла.
Я метался по камере и ломал голову: что случилось, что могло помешать ей прийти ко мне в это страшное время и поговорить со мной. Пытался дозвониться, но снова и снова попадал на автоответчик. Должно быть, в те первые дни она вообще не подходила к телефону.
В конце концов я решил, что возможностей всего две: либо ей невыносима мысль о том, что я, невиновный, сижу в тюрьме, либо это видео так её подкосило, что она больше не уверена, говорю ли я правду.
Я надеялся на первое, но готовился ко второму. Так или иначе было ясно: рано или поздно она придёт. Впервые она пришла через пять дней.
Когда я шёл за надзирателем в комнату для свиданий, сердце колотилось как бешеное — так я истосковался по ней. И в ту минуту поклялся себе ни словом не обмолвиться о том, что прошло целых пять дней. Нет, я не стану её упрекать. Главное — что она здесь.
Потом я сидел напротив, смотрел на неё, и мне казалось, сердце вот-вот остановится.
Её глаза были обращены ко мне, но я чувствовал, что она смотрит сквозь меня.