— Ваши специалисты наверняка ошиблись, — сказал Патрик, закрывая следом за Хенш дверь и провожая полицейских в гостиную. — Видимо, кому-то удалось так ловко подделать мой голос, что он и впрямь звучит точь-в-точь как мой.

— Это невозможно, — возразил Ломберг. — Голос так же уникален, как отпечаток пальца. В лаборатории записанный мной образец разными методами сравнили с тем, что на видео. Нет ни малейших сомнений: на записи звучит ваш голос. Предлагаю вам прекратить наконец этот спектакль и сказать нам правду. Учитывая, что прошлой ночью убита женщина, а вы были в её квартире, я бы вам это настоятельно советовал.

— Спектакль? — вскинулся Патрик.

Чаша терпения вдруг переполнилась — разом и до краёв. Будто внутри щёлкнул переключатель, и вместо отчаяния и страха перед тем, что на него надвигалось, по жилам погнало злость и бессильную ярость.

— Повторяю ещё раз: ничего из того, что слышно на этом видео, я не говорил. Не знаю, сумел ли кто-то подделать мой голос так, что не отличить, или ваши специалисты попросту ошиблись, — но что бы это ни было, факт остаётся фактом: я этого не говорил. — Патрик понимал, что повысил голос, но сейчас ему было всё равно. — У меня никогда не было никакой связи с Ивонной Фойгт, я её не знал, и к убийству её подруги Яны не имею ни малейшего отношения. И слов, которые звучат на этом видео, я не произносил. И это не спектакль, а чистая правда.

Патрик отвернулся, дошёл до двери на террасу, развернулся и зашагал обратно, прямо на Ломберга. Он чувствовал себя зверем в клетке и едва мог устоять на месте.

— Ну что? Меня теперь арестуют?

Ломберг и Хенш переглянулись, потом следователь покачал головой:

— Нет. По крайней мере, пока.

— Хорошо. Тогда прошу вас уйти.

Хенш шагнула вперёд и пристально посмотрела на Патрика.

— Господин Достерт, вы вправе больше с нами не разговаривать, это так. Но, отказываясь от сотрудничества, вы делаете себе только хуже.

— Я сотрудничал! — горько перебил её Патрик. — С той самой минуты, как вы вчера утром впервые здесь появились и огорошили меня этими немыслимыми обвинениями, не было и секунды, чтобы я не шёл вам навстречу и не делал всё, лишь бы помочь распутать это дело как можно скорее. И что мне это дало? Ничего! Наоборот. Каждый час вы приходите с новыми историями, от которых всё только хуже. А хуже всего то, что вы, похоже, не верите ни единому моему слову — хотя ясно же как день, что не мог я быть таким идиотом, чтобы оставлять одну улику за другой, и все до единой ведут ко мне. Так с чего мне и дальше с вами сотрудничать?

— С того, что у вас появится шанс доказать нам свою невиновность, — ответила Хенш подчёркнуто спокойно, не отводя твёрдого взгляда, будто только что изрекла нечто чрезвычайно важное.

Патрик хотел было цинично рассмеяться, но вышло скорее хриплое тявканье.

— Поверить не могу. Я, конечно, не юрист, но, если не ошибаюсь, в Германии действует презумпция невиновности — уж вам-то как сотруднице уголовной полиции это положено знать. То есть это вы должны доказать мою вину, а не я свою невиновность.

— Верно, — произнёс Ломберг после недолгого молчания, бросив на коллегу взгляд, который трудно было истолковать. Потом повернулся к выходу, но на полушаге остановился и задумчиво посмотрел на Патрика.

— Буду с вами честен, господин Достерт. Сейчас многое указывает на вас как на виновного. Слишком уж всё сходится. Но, в отличие от вас, я не считаю, будто это признак того, что дело подстроено. Как я уже говорил, раскрываемость убийств в Германии — далеко за девяносто процентов. С одной стороны, методы расследования всё совершеннее, а наши технические возможности всё изощрённее; с другой — убийство, как правило, дело крайне эмоциональное, и преступники в запале часто совершают ошибки, которые довольно быстро выводят нас на след. Мы находим удостоверения, оброненные рядом с жертвами, или посты в Сети, где преступники выбалтывают то, что знать может только убийца. Короче говоря: такие объяснения, как ваше сейчас, я слышу не впервые, и меня оно не убедило. Имейте это в виду.

С этими словами он отвернулся и вслед за Хенш покинул дом.

Патрик, как в трансе, двинулся за полицейскими, остановился в дверях и смотрел, как они садятся в тёмную легковушку, припаркованную наискосок у обочины. Они уже тронулись и вскоре скрылись из виду, а он всё стоял на пороге и глядел в ту же сторону. В голове царила странная пустота.

Очнулся он, только когда по улице подъехала другая машина и перед самым домом замигал поворотник. Маленький синий «Мини» принадлежал Юлии.

Сбитый с толку, Патрик глянул на часы, пока жена сворачивала на подъездную дорожку и парковалась позади его машины. Без двадцати одиннадцать…

Дверца водителя открылась, и, едва увидев лицо Юлии, он шагнул навстречу. Глаза у неё были красные и припухшие, лицо непривычно бледное. Прядь волос прилипла к уголку рта, но Юлия, похоже, этого не замечала.