— Ну хорошо. — Ломберг кивнул коллеге, потом снова повернулся к Патрику. — Когда ваша жена вернётся домой?

— Сегодня… пятница. Обычно около половины второго.

— Хорошо. Сегодня ночью вы говорили, что вчера вечером, когда вы поехали к господину Хельмштетту, а после легли на диван, ваша жена была дома?

— Да, она лежала в постели и спала.

— А она в какой-то момент просыпалась? — поинтересовалась Хенш. — Вы ещё раз с ней говорили?

— Нет. Она проспала до самого моего возвращения из управления сегодня ночью.

— То есть ваша жена не сможет подтвердить ничего из того, что вы рассказали нам про вчерашний вечер. Точно так же, как не смогла этого и для вечера понедельника, когда, предположительно, исчезла Ивонна Фойгт.

— Нет, — вяло отозвался Патрик.

— Хм… — пробормотала Хенш, и Патрик поднялся со стула.

— Что значит «хм»? Что вы мне не верите? И как, по-вашему, мне следовало поступить? Юлия валилась с ног и легла спать. Я ведь не мог предвидеть, что эта женщина позвонит мне так поздно и непременно захочет увидеться немедленно.

— Господин Достерт, — сказал Ломберг, — эту женщину убили минувшей ночью — после того, как она обвинила вас, помимо прочего, в избиении своей подруги и её похищении. Это значит, что у вас был мотив. И, как выясняется, у вас нет проверяемого алиби на тот промежуток, когда, предположительно, совершено убийство. Так что «хм» — это ещё очень сдержанное выражение того, как всё это выглядит для нас.

В отчаянии Патрик готов был вспылить, но взял себя в руки, на несколько секунд закрыл глаза и наконец кивнул.

— Я понимаю, как это должно выглядеть в ваших глазах. Но, может, и вы поймёте, каково сейчас мне? Я до вчерашнего дня вообще не знал, что эти две женщины существуют, и вдруг оказывается, что одну я сперва избил, а потом похитил, а другую и вовсе убил. — Он поднял обе руки. — Неужели вы не понимаете, что я уже не соображаю, что к чему, и спрашиваю себя, как такое вообще возможно? На пустом месте, в один день? Ещё вчера утром моя жизнь была в полном порядке, а теперь…

Патрик оборвал фразу и покачал головой.

— Вы сказали, в половине второго ваша жена будет дома? — спокойно спросил Ломберг.

— Да, примерно.

— Хорошо, тогда мы вернёмся.

Когда они вышли из дома, Ломберг ещё раз обернулся к Патрику.

— Ах да, вот ещё что. Когда вы вчера вечером были в гостиной госпожи Гелен — вы оттуда что-нибудь брали?

— В каком смысле — брал? Вы спрашиваете, не украл ли я там что-нибудь?

— Я бы так не формулировал. Может, всё-таки случилось так, что там, к примеру, лежала карта памяти, а вы её прихватили — в надежде найти на ней что-то, что объяснит, почему госпожа Гелен обвинила вас в избиении подруги?

Патрик недоверчиво взглянул на Ломберга, потом обречённо покачал головой.

— Вы способны заподозрить меня в чём угодно, да? Очевидно, нет такого, чего бы вы, не моргнув глазом, мне не приписали. Нет, я ничего не брал. Ни карты памяти, ничего. И с чего вы вообще взяли, что карта памяти пропала?

— С того, что в гостиной есть камера наблюдения. Вероятно, она стояла где-то на полке или на шкафу, но вчера лежала на полу. Это простое устройство, оно пишет не на сервер, а на внутреннюю карту памяти. Этой карты нет.

— То есть на этой карте, возможно, видно, кто разгромил гостиную?

— Возможно.

— Тогда её, надо думать, забрал преступник. А это уж точно не я.

— Ну хорошо. Где живут соседи, у которых вы вчера вечером были, прежде чем отправиться к господину Хельмштетту?

Патрик указал на светло-серый фасад дома Марвина и Штефана.

— Хотите, чтобы они подтвердили, что я там был?

— Да.

— Это действительно так необходимо — втягивать в эту историю мой круг общения и соседей?

— Этого не избежать.

— Да, этого я и боялся. Можно я задам вам ещё один вопрос?

— Какой?

— Полагаю, вы ведёте поиски не только в моём направлении. У госпожи Гелен и у госпожи Фойгт наверняка были друзья и знакомые. Может, были и люди, которым они не нравились или с которыми они ссорились. Есть ли другие подозреваемые, или я единственный?

— Об этом я не вправе вам сообщать.

— Но на кону моя жизнь. Вам не кажется, что я имею право знать, есть ли хотя бы шанс, что вы установите настоящего преступника?

— Господин Достерт. Раскрываемость убийств в Германии за последние двадцать лет стабильно держится между девяноста одним и девяноста пятью процентами. Я бы сказал, это куда больше, чем просто шанс найти преступника. Так что, если вы и впрямь не имеете отношения к этим преступлениям, есть как минимум девяносто один процент вероятности, что мы найдём настоящего виновника.

Помолчав, он добавил:

— Но это означает и то, что, если это всё-таки были вы, мы и это установим с вероятностью больше девяноста процентов.

Стремление оправдаться от несправедливого подозрения либо излишне, либо тщетно.