ненный путь, который мы выбираем, но, возможно, именно здесь Эрни и решил стать автором песен. Первой заговорила с Хорнфлаем Ребекка. — Вам не кажется, что ваше предупреждение куда более чрезмерно, чем требуется? Чудовище не приняло эту критику с достоинством, как чудовища обычно и не принимают. — Вы упрямые мулы. Как и все мулы, вы подохнете как собаки, если не будете сидеть в своём стойле, где вам и место. — Можно я сделаю одно замечание, которое, возможно, окажется полезным? — спросила она. — У тебя нет ничего ценного, что ты могла бы нам дать. — И всё же я предлагаю: прежде чем прибегать к сравнениям, продумывайте их. Мулы умирают как мулы, а не как собаки. И вообще, ни мулов, ни собак обычно не держат в стойлах. — Я вижу, как ты дрожишь, — парировал Хорнфлай. — Не думай, что я не вижу, как ты дрожишь. — Сегодня немного прохладно, — сказала Ребекка. — И всё же не пожалейте времени, обдумайте свои сравнения. Мы подождём. Бобби сказал: — Откуда нам знать, что это настоящая голова? Хотя лицо Хорнфлая и искажало всякое выражение так, что его трудно было прочесть, в голосе убийцы слышалось изумление. — Мы не тот генотип, который разбрасывается пустыми угрозами. — Генотип? — спросил Спенсер. — Что такое генотип? — Он только что дал нам зацепку, — сказал Эрни. — А как это пишется? Через а или через о ? — спросила Ребекка. — Что с вами не так? — потребовал ответа Хорнфлай. Он шагнул в сторону, открывая лежащее на полу обезглавленное тело. — Вот что будет с вами, если вы суёте нос туда, куда носам не положено. Вы все сумасшедшие? — Нет-нет, — заверил его Спенсер. — Мы просто дети, которых пинали и гнобили чуть ли не с тех пор, как мы появились на свет, и с нас хватит. Бобби сказал: — Мы больше этого терпеть не будем. Не будем позволять обзывать нас и смеяться над нами, а сами только втягивать головы в плечи. Не будем находить чудовищ в церковном подвале и удирать, ничего с этим не сделав. Ребекка сказала: — И нас не запугать какому-то бугристому чудищу с оранжевыми глазами, дёргающейся бородой и тремя именами, как у серийного убийцы, какому-то тупому генотипу, который отрывает головы невинным людям просто ради наглядности. — Говорила она страстно, хотя на деле вовсе не одна лишь её зажигательная речь заставляла трёх её амиго дрожать и чувствовать, что мочевые пузыри у них полны под завязку. — Мы были мишенью бесконечных издёвок, яда и самой обыкновенной подлости, жертвами варваров, которые выражали свои чувства к нам кулаками, тасканием за волосы и пинками по голеням, брошенные теми, чьей высшей обязанностью было заботиться о нас, когда мы были маленькими и беззащитными. Но теперь у нас наконец-то есть кто-то. У нас есть мы. Мы — амиго. Нас так выжимали, что больше из нас уже ничего не выжать. А ты , — она насытила это местоимение холодным презрением — ты стоишь тут с отрубленной головой, пытаешься выглядеть о-о-очень страшным и думаешь, что сможешь подчинить нас своей воле, так запугать, что мы подожмём хвосты и убежим. Что ж, это лишь показывает, до чего ты безмозгл, потому что у нас вообще нет хвостов , мерзкий кусок дерьма. Эрни потряс кулаком. — Точно. Спенсер сказал: — Чёрт побери, да. — Я это горячо поддерживаю, — сказал Бобби. Эрни выпрямился во весь рост. — Отвали, лютик. Спенсер сказал: — Один за всех… — …и все за одного, — сказал Бобби. Хорнфлай перевёл свой пылающий взгляд на Эрни, на Спенсера, на Бобби, на Ребекку. Встретившись глазами с каждым из них и убедившись, что никто не отвёл взгляда, он откашлялся. Несмотря на голос ведущего телеигры, прозвучал он искренне и глубоко впечатлительно, когда сказал: — Святая жуть, ну и сборище лузеров. Он шагнул вперёд, и они синхронно шагнули назад. — Пора вам возвращаться из Нетландии и смотреть в лицо реальности. Этот турист, который приехал в Мейпл-Гроув и позволил себя обезглавить, — сказал Хорнфлай, — не может просто остаться здесь, чтобы его нашли. Он должен исчезнуть. Знаете, как мы заставим его исчезнуть? Амиго покачали головами. Они догадывались, как именно Хорнфлай собирается заставить мертвеца исчезнуть, но не хотели долго задерживаться на этих догадках. Чудовище сказало: — Мы его съедим. Под «мы» я не имею в виду вас. Нам не нужна ваша помощь, чтобы его съесть. Хотите знать, как мы его съедим? — Не особенно, — сказал Эрни, и его амиго снова покачали головами. — Мы съедим его прямо здесь. Это займёт не больше двух минут, может, трёх. Вам бы следовало посмотреть, потому что если вы, слабоумные задохлики, не отстанете и не займётесь своими делами, мы съедим вас точно таким же образом. — Ого, — сказал Спенсер, глянув на наручные часы, — а я и не заметил, как поздно. Меня дома уже заждались. — И меня тоже, — сказал Бобби. — Я и так уже далеко пересидел время, до которого мне разрешено гулять. Эрни и Ребекка издали звуки согласия, хотя никому в их жизни не было дела, во сколько они возвращаются и возвращаются ли вообще. Уэйн Луис Хорнфлай сказал: — Мы любим начинать есть с макушки головы и заканчивать пальцами ног. Но поскольку этот человек уже разделён на две части, нам бы очень понравилось устроить себе какое-нибудь интермеццо — что-нибудь мягкое и подгнившее, — но, как сказали нам Rolling Stones, «You can’t always get what you want», вы не всегда получаете, что хотите. Так что между блюдами будет лишь короткая пауза. Он вонзил зубы в череп так, словно тот был не твёрже персика, и принялся жадно пожирать мозг. Амиго кинулись вон из павильона. 32 Парк Свободы Итак, после позднего обеда в ресторане «У Адорно» и после того, как к ним обоим вернулось утраченное воспоминание, связанное с Уэйном Луисом Хорнфлаем и ночью Хэллоуина, Бобби предложил устроить мозговой штурм, а местом для него выбрать парк Свободы. Когда Ребекка и Спенсер сразу согласились, Бобби согрело чувство дружбы, почти столь же сильное, как то товарищество, которым он так наслаждался в былые дни. В Genesis, по дороге в парк, когда трое амиго говорили о Ночи, Когда Съели Туриста, было слышно, что эти слова они произносят с заглавных букв. Это вовсе не означало, будто поедание щекастого человека было объявлено официальным праздником в живописном Мейпл-Гроуве. Ничего подобного. Но теперь, когда амиго заставили вспомнить тот давно забытый эпизод, происшествие обрело такую жуткую силу, что Бобби уже не мог говорить о нём одними строчными буквами, и друзья его тоже подхватили это едва уловимое озвучивание заглавных. Более того, обычных заглавных букв как будто уже не хватало, чтобы передать весь ужас того убийства и пожирания. Однако если заглавные буквы человеческий голос ещё способен передавать, то курсив и полужирное начертание — нет; если на минуту остановиться и подумать об этом, а именно это нам сейчас и предлагается, придётся признать: мы слышим заглавные буквы в словах вроде «День памяти» или «Новый год», но даже представить себе не можем, как могли бы звучать курсив или полужирный шрифт. По дороге они пришли к неизбежному выводу: воспоминания о забытых событиях возвращаются не сами собой. Кто-то намеренно отпирал их хранилища памяти, выпуская на волю переживания, всякая память о которых прежде была у них отнята. Неизвестный властелин памяти должен был быть либо сверхъестественным существом, либо обладателем технологии, куда более совершенной, чем всё, что когда-либо создало человечество. Во втором случае амиго не чувствовали себя вправе делать вывод о том, кем может оказаться этот технологический волшебник. Если им не удастся найти улики, ведущие к виновнику, им, возможно, придётся обратиться к учёному — или, ещё лучше, к писателю-фантасту, если только удастся найти трезвого. Эта мысль вовсе не была выпадом против фантастов. Бобби не считал, что они пьют чаще авторов, работающих в других жанрах. Он встречал массу самых разных писателей, и ему казалось, что напряжение их труда толкает их к крепкому спиртному чаще, чем людей других профессий. Настоятельная необходимость решать, поставить запятую или точку с запятой; использовать ли авторскую ремарку, какой именно она должна быть и где её ставить — до имени говорящего или после; насколько следует ограничивать употребление наречий; кто лучше подойдёт на роль главного героя — бойкий нейрохирург, или мрачный детектив из отдела убийств, или, может быть, бойкий детектив из отдела убийств, который учится, чтобы исполнить свою мечту и стать мрачным нейрохирургом, — несколько подобных решений нужно принимать каждую минуту рабочего дня, без передышки. Любой неверный выбор мог привести к тому, что за готовый роман на всём протяжении срока действия авторского права раз в полгода будут приходить роялти, не превышающие девяти центов. Казалось бы, всё это никак не связано с посещением места обезглавливания в парке Свободы и с размышлениями о том, что делать дальше. Но важно понимать: как писатель, вечно выискивающий материал и прикидывающий, как лучше его разработать, Бобби был занят и обыденными заботами, которые теснились у него в голове наряду со всеми тревогами из-за Хорнфлая. Он отвлекался . Это важно, потому что из-за рассеянности он мог совершить ошибку и стать единственным амиго, который умрёт ужасной смертью. Надо быть к этому готовыми. И вот, сытые, но с тяжёлыми мыслями в голове, трое амиго вышли на танцплощадку павильона, хотя вовсе не для того, чтобы танцевать. Позднелетний день был приятно тёплым, с лёгким западным ветерком. Листья окружавших площадку клёнов красиво трепетали, словно деревья были стыдливыми японскими девушками, скрывающими прелестные лица за веерами гейш. На скамейках по всему парку Свободы люди читали книги, кормили белок и сидели, заворожённые своими смартфонами. Некоторые выгуливали собак, а ещё меньшее число катили коляски с маленькими детьми, которые пребывали в разных стадиях настороженного осмысления мира, в который их так недавно втолкнули. В павильоне внимание Бобби — как и внимание его друзей — сперва было приковано к приблизительному центру площадки, там, где Уэйн Луис Хорнфлай стоял над изувеченным трупом, держа отрубленную голову за волосы. Они наполовину ожидали увидеть какие-нибудь подозрительные пятна, по