огнаны под мнение подавляющего большинства людей из индустрии развлечений. Лишь теперь, когда ей удалось благополучно вывезти Эрни из больницы, она поняла, что на самом деле не знает, что думает хоть о чём-нибудь, а значит, так и не стала по-настоящему цельным человеком. Впервые в жизни она почувствовала в себе способность принимать мудрые решения и действовать решительно, не полагаясь на советы агентов, бизнес-менеджеров, консультантов по имиджу, советников по повестке и прочих гуру, которыми кинозвёзды облеплены, точно днища ракушками. Она осознала, что до сих пор ни разу всерьёз не задумывалась о смысле жизни или тайне бытия. Видимо, она застряла в подростковом возрасте из-за событий, стёртых из её памяти, однако теперь понимала: небрежность её похотливой матери и постоянные старания бабушки с дедушкой превратить её в вечного ребёнка имели долговременные последствия, с которыми ей придётся разобраться, если она хочет пережить нынешний кризис. Всё это может показаться чрезмерной дозой просветления для тех шестидесяти ярдов, которые Ребекка прошла по парковке, и читатель, пожалуй, решит, что такое бывает только в художественной литературе. На самом же деле автор может смиренно засвидетельствовать: подобные мгновения случаются и в реальной жизни. Во время поездки через всю страну в июле 1989 года меня буквально повергло на колени огромное просветление, когда я заправлял машину во Флагстафе, штат Аризона, на бензоколонке неизвестной марки с невероятным названием «Ужасный Хербст». Итак, Ребекка шла впереди, а Бобби-Шэм катил за ней кресло. После слишком уж близкой встречи с мрачно-молчаливым Майклом З. его до сих пор трясло, и везти Эрни Хернишена в своей арендованной машине он не хотел. — Если меня остановит полицейский, проверку я не пройду. Мне надо успокоиться. Если того охранника запереть на шесть часов в комнате с людьми, которые взяли меня на воспитание, ты услышишь только приглушённый кашель и пердёж. Меня такие тихони до жути пугают. Конечно, даже в разгар собственного просветления Ребекка это понимала и, проходя мимо арендованной машины Бобби, даже не замедлила шаг. Она знала, что, когда он был младенцем, Пинчбеки взяли его к себе, кормили и одевали, но не воспитывали . Это было похоже на жизнь с призраками, которые безмолвно скользят сквозь дни, словно заблудившись между мирами. — Если бы Пинчбеки ещё были живы, — сказал он, — я бы ни за что не поехал к ним в гости, пока мы здесь. Клянусь, не поехал бы. Эти люди сводили меня с ума. Спенсер приехал из Чикаго на собственном внедорожнике Genesis. Приютить в нём друга-композитора ему не хотелось. — Если он обделается и обмочится, мне придётся сдать машину в утиль. — Он не обделается, — сказала Ребекка. — Он не в коме. Он в каком-то анабиозе. Я возьму его к себе в машину. Пока Бобби подвозил кресло к прокатной машине Ребекки, он спросил: — Мы точно уверены, что Эрни не умер? — Да, — сразу сказал Спенсер. — Чёрт возьми, да, уверены, — одновременно с ним сказала Ребекка. Бобби смущённо пожал плечами. — Ладно, да, верно. Мы бы почувствовали, если бы он умер, узнали бы об этом каким-то шестым чувством, духовно, как-нибудь, так или иначе. — Нас по-прежнему четверо амиго, — заявила Ребекка. — Амиго — теперь и навсегда, — сказал Спенсер. Голова Эрни бессильно свесилась набок, но это была всего лишь работа силы тяжести, а вовсе не кивок в знак признания незыблемой дружбы и договора о взаимной обороне, которым амиго когда-то присягнули. Бобби и Спенсер, кряхтя, вытащили Эрни из кресла и усадили на переднее пассажирское сиденье, в процессе уронив его только один раз, после чего с помощью Ребекки снова подняли с асфальта. Он был весь какой-то обмякший, словно большая тряпичная кукла, набитая сухой фасолью. Когда его устроили в машине, ремень безопасности более или менее удерживал его в вертикальном положении. Спенсер забрал свою шляпу-поркпай, надел её и издал тихий звук удовлетворения, похожий на тот тоненький восторженный всхлип, который может вырваться у собаки, если она нашла потерянную игрушку и сумела вытащить её лапой из-под дивана. Когда Ребекка захлопнула дверцу, Эрни завалился вправо настолько, насколько позволял ремень, и стукнулся лбом о стекло. Глаза у него оставались закрытыми, но бледное лицо было похоже на морду экзотической рыбы, прижавшейся к стенке аквариума и с любопытством разглядывающей нескладных двуногих существ по ту сторону стекла. Все это время мимо медленно проползали машины — водители искали, где бы поудобнее припарковаться, — а кое-кто проходил и пешком. Никто в упор не смотрел на троицу, которая боролась у открытой дверцы прокатной машины с безвольным мужчиной, но все настороженно отмечали это краем глаза. И никто не замедлял шаг и не останавливался, будто собираясь помочь или как-то вмешаться. В конце концов, это была Америка середины третьего десятилетия двадцать первого века, которая нередко казалась психушкой под открытым небом: каждый четвёртый здесь был страстным, но до ужаса утомительным невротиком. Ещё один из четырёх вполне мог оказаться законченным психом, который сорвёт тебе лицо только за то, что ты хоть сколько-то доволен собой и собственной жизнью. Поэтому каждый день лучше было проживать так, словно ты турист в «Парке Юрского периода»: сиди в электрическом вагончике, не шуми; в кризисной ситуации помни, что неподвижность жизненно важна, потому что тираннозавр распознаёт в тебе добычу только тогда, когда ты двигаешься; и ежеминутно жди, что всё вот-вот пойдёт чудовищно не так. Они остановились в мотор-отеле «Раскидистые дубы», где собирались встретиться позже, однако Ребекка и мысли не допускала спрятать там Эрни, а утром таскать его из номера в номер, увиливая от горничных. Это был бы уже ход из английского фарса, который никогда не сработал бы в Соединённых Штатах, где федеральные правоохранительные органы смотрели на юмор со всё более глубокой подозрительностью. Применив сюжетное мышление успешного романиста, Бобби сказал: — Есть только одно разумное место. Надо везти его обратно к нему домой. — Серьёзно? — недоверчиво спросил Спенсер. — Ты это всерьёз? К нему домой? Спенсер Трудав был натурой чувствительной. Однако он совершенно не умел распознавать в людях обман, двуличие и хитроумное жульничество, потому что сам был неспособен ни лгать, ни предавать. Конечно, не такой уж сладкий, как Эрни Хернишен. Таких, как Эрни, вообще больше не было. Но Спенсер был честной, прямой душой, которую снова и снова изумляли чужие радикальные решения, меняющие жизнь. Ещё до своего внезапного просветления Ребекка понимала: именно из-за этой наивности Спенсер не предвидел, что его мать уедет в Новый Орлеан и станет Констаниной, что отец разведётся с ней и женится на стриптизёрше Венере Порифере, а потом отец и Венера купят стрип-клуб, превратят его в Церковь Священного Эротического Откровения, привлекут четыреста прихожан, ревностных развратников, и оставят Спенсера в четырнадцать лет одного жить в бывшем семейном доме на Мейфилд-авеню. Поэтому Ребекка ничуть не удивилась, что Спенсер не видит мудрости и хитроумия в том, чтобы спрятать Эрни именно у него дома. — Это одно из первых мест, куда они полезут, — возразил Спенсер. — Особенно если решат, что ошиблись, объявив его мёртвым, и что, может быть, он жив и сам ушёл из больницы. Ребекка ни капли не сомневалась в своей правоте, потому что снималась в фильмах и сериалах с чудовищно неправдоподобными сюжетными поворотами, которые, однако же, зрители принимали на ура. Ласковый ветерок трепал её каштановый парик, косые лучи солнца превращали в драгоценные камни её голубые глаза за фальшивыми очками, а она говорила: — Если они и придут к нему домой, это будет быстрый осмотр: покричат его имя, заглянут в комнаты. Искать в старом дорожном сундуке или в морозильнике никто не станет. В ужасе Спенсер сказал: — Мы не можем запихнуть Эрни в морозильник. — Можем, если выключим его из розетки, выбросим всё, что там лежит, и зафиксируем защёлку в открытом положении, чтобы он мог легко выбраться, если вернётся… ну… оттуда, где бы он сейчас ни был. Учитывая, что Спенсер был художником-авангардистом, которого критики превозносили за создание непостижимых образов уникальной и нередко отвратительной природы, его узколобость по части морозильника выглядела довольно неожиданно. — Нет. Я не стану участвовать в том, чтобы совать Эрни в морозильник. — Тогда задвинем его под кровать, — сказала Ребекка. — Или поставим в кладовке для швабр и чем-нибудь подопрём, чтобы не вывалился, — сказал Бобби. — Или уложим в ванну в гостевой комнате и задёрнем занавеску, — предложила Ребекка. — Или усадим в углу на чердаке и навалим перед ним барахла, — сказал Бобби. — Нет, нет, нет, — возразил Спенсер. — Сейчас лето. На чердаке будет жарко, очень жарко. — Спенсер, пойми, Эрни не в коме, — сказала Ребекка. — Он даже не дышит. Ему всё равно, жарко там или нет. Он в каком-то анабиозе. Мы уже такое видели. — Видели? Когда? Когда мы видели человека не просто в коме, а в анабиозе? — Тогда, давно, — сказал Бобби. — Ребекка права. Я почти помню. Там лежал не один человек. Восемь или даже десять. На спине, рядком по полу. Это ведь было в подвале? — В церковном подвале, — вспомнила Ребекка. Спенсер побледнел. — Только скажите, что это была не Церковь Священного Эротического Откровения. — Нет, не она, — сказал Бобби. — Это было… — На углу Каннингем-авеню и Уинклер-стрит, — сказала Ребекка. — Святого Марка, — сказал Спенсер. Его глаза расширились, словно он пробуждался от долгого сна. — Лютеранская церковь. Десять тел на полу, бок о бок. Но что мы там вообще делали? Никто из нас не лютеранин. — Когда Эрни было двенадцать, — сказала Ребекка, — он начал ходить на службы в церковь Святого Марка просто чтобы досадить матери. И продолжал туда ходить, когда мы уже были амиго. — Он же пел в церковном хоре, — вспомнил Бобби. — Бритту это бесило до чёртиков. Они стояли на больничной парковке, глядя друг на друга во все глаза и ожидая, что источенная молью шерсть их воспоминаний наконец будет залатана до конца. Но никакие новые подробности к ни