вернулись. В их памяти по-прежнему было больше дыр, чем ткани. — Бритта, — сказал Спенсер. — Вот ещё одна проблема. Она может оказаться распорядительницей наследства Эрни, а если и нет, вполне способна вести себя так, будто это именно она. Завтра она наверняка туда поедет, если уже не поехала. — Кто бы ни распоряжался наследством, — сказал Бобби, — быстро всё равно ничего не решится, особенно если Эрни исчез. Прятать его там всё же безопаснее, чем где бы то ни было ещё. Мы сумеем засунуть его туда, где никто не найдёт. Ребекка оглядела больничный комплекс — столь же гладкий и нетрадиционный по архитектуре, как музей с бездонным бюджетом, в котором собрали самое занудное современное искусство. Позади него возвышался Институт Кеппелуайта — угрожающий и своими размерами, и стилем, будто архитектор нарочно стремился возвести такое здание, чтобы внушить местным суеверную оторопь и отбить у них всякое желание слишком уж интересоваться тем, что происходит за его стенами. А на противоположной стороне улицы, ровно в ста восьмидесяти градусах от этих построек, лежал жилой квартал, почти такой же, как и остальные в Мейпл-Гроуве. Викторианские дома, с редкими георгианскими особняками, содержались в безупречном порядке. Жилища тонули в тени дубов и ив, платанов, которые осенью оденутся в ярко-жёлтое; деревья были пышные и идеально сформированные, словно треть всех работающих в этом городе трудились арбористами. Ребекка вдруг поняла, что Мейпл-Гроув примечателен не только своей открыточной безупречностью. Это место было нереальным. Да, когда амиго росли здесь, город уже тогда был необычайно красив, но теперь он дозрел до состояния, в котором напоминал идеальную среду диснеевского тематического парка. Стоило остановиться и задуматься о том, насколько неправдоподобно это совершенство, — и эта безупречная миловидность казалась по-своему не менее жуткой, чем институт. Будто Кеппелуайты выбрали это странное место для своего проекта не только из-за дешёвой земли, низкой преступности и чистого воздуха, но ещё и потому, что здесь сходилась какая-то непонятная сила обновления. — Ты это чувствуешь? — спросил Спенсер. Ветер донёс соблазнительный запах стейков, жарящихся на угольном гриле. — В этом месте… есть сознание, — сказал Спенсер. — Здесь и правда что-то есть, — согласилась она, хотя не смогла подобрать к этому слова — по крайней мере, не того слова, которое употребил он. — У кого есть сознание? — спросил Бобби. Спенсер обмахнулся шляпой. — Не у кого. У чего. Не у людей. У самого места. Или у чего-то такого. — Я не понимаю, что это значит, — сказал Бобби. — Я тоже, — ответил Спенсер, снова надевая шляпу. — Но, кажется, когда-то понимал. — Посмотрите на машины, — сказала Ребекка, оглядывая автомобили вокруг. — Они все выглядят так, словно их час назад вымыли и отполировали. — Так всегда было? — удивился Бобби. — Сейчас это заметнее, чем тогда, хотя и раньше здесь тоже было что-то в этом роде, — сказал Спенсер, который, наверное, выразил бы свои чувства лучше, если бы мог их нарисовать. — В книгах и фильмах, — сказал Бобби, — люди, которые натыкаются на странный город или возвращаются в него и понимают, что с этим местом что-то не так, обычно заканчивают мёртвыми. Все трое амиго одновременно повернулись и уставились на Эрни в прокатной машине: бледное лицо прижато к стеклу, вид такой же бесчувственный, как у падали. — Не все они заканчивают мёртвыми, — возразила Ребекка. — Ни «Визг», ни оба его продолжения заканчиваются не так. Может, именно страх превратил лицо Бобби, обычно годное для главной роли, в лицо лучшего друга героя, которого играет актёр второго плана, заранее обречённый мыслями о смерти и вряд ли доживающий до второго акта. — Во всех трёх фильмах «Визг» в живых оставался только один человек, и это всегда была ты. Она положила руку ему на плечо. — Спасибо, что назвал их «фильмами». — Я не сноб. — Искусство есть искусство есть искусство, как бы оно ни было упаковано, — сказал Спенсер, несомненно желая поддержать разговор в правильном духе. — Если мы и правда собираемся засунуть Эрни в морозильник или куда-то ещё, лучше поторопиться, пока его не начали искать. Они уехали колонной из трёх машин. 14 Спрятать Эрни Ребекка смело въехала на подъездную дорожку у дома Эрни, а Спенсер и Бобби предусмотрительно оставили свои машины в полуквартале отсюда. Дом Эрни Хернишена, двухэтажный викторианский особняк, высился с той горделивостью, с какой идёт под всеми парусами фрегат; на нём было столько вычурной резьбы и декоративных деталей, что, будь это корабль в море, он бы затонул. Гараж стоял отдельно, но Бобби и Спенсер сумели пронести своего амиго за дом и ввести через кухонную дверь, которую Ребекка отперла одним из ключей на связке, найденной в кармане куртки Эрни. Живые изгороди здесь были такие высокие, а деревья так густо покрыты листвой, что никто из соседей не мог бы заметить их, пока они занимались своим подозрительным делом. Они пронесли его через кухню в холл. Дверь в кабинет стояла открытой. Там они усадили Эрни в одно из кресел, рядом с пианино; за его спиной на стене висела коллекция гитар. Бобби вообще нелегко поддавался чувствам. По мнению критиков, когда в его книгах наступали эмоциональные сцены, переживания персонажей были выписаны тонко и убедительно. Он много размышлял о том, почему умеет так выразительно писать о сильных чувствах, но сам почти никогда им не поддаётся. Сперва он пришёл к выводу, что это не врождённое свойство и не результат сознательного решения всегда и во всём оставаться стоиком. С младенчества он был обречён на общество своих флегматичных приёмных родителей, Адама и Эвелин Пинчбек. Давным-давно Спенсер окрестил их «мистером и миссис Картошкой», потому что они были почти столь же молчаливы и едва ли более выразительны, чем подземные клубни. После долгих размышлений Бобби решил, что, будучи выросшим в жутковатой тишине и вялой атмосфере дома Пинчбеков, он неизбежно научился подавлять самые сильные свои чувства; вероятно, именно поэтому и стал писателем — чтобы выражать их через персонажей своей прозы. Но здесь, в кабинете Эрни, рядом с любимым амиго, Бобби-Шэм пережил миг, когда сбросил с себя нездоровое влияние Пинчбеков. Его захлестнула тоска при виде Эрни в кресле — поникшего, как мешок кукурузной муки, с по-прежнему закрытыми глазами и бессильно отвисшим ртом, будто он пообщался с политиками и заразился их идиотизмом; он был лишён достоинства; даже если он жив и пребывает в анабиозе, будущего у него может не быть; жены и детей, которые бы скорбели о его беде, у него нет; мать у него ведьма; словом, его состояние было таким жалким, что для описания всех связанных с ним обстоятельств понадобилось чрезвычайное и неразумное количество точек с запятой. У Бобби ослабели ноги, сжало грудь, рот размяк от сочувствия, глаза защипало от непролитых слёз — а потом всё прошло. — Ладно, давайте найдём место, где его можно спрятать, пока он не вернётся, — сказала Ребекка. — Интересно, где именно, — сказал Спенсер. Его слова, похоже, озадачили Ребекку. — Где-нибудь в доме. Потому мы сюда и приехали. — Нет. Я про другое: откуда именно он вернётся? Это меня немного пугает. Тебя это не тревожит? — Нет, — сказал Бобби, а Ребекка промолчала. — А что, если он вернётся и это будет уже не Эрни? — спросил Спенсер. — Это будет Эрни, — твёрдо сказала Ребекка. — А если нет? — На такой случай и существуют серебряные пули, — сказал Бобби. — Это не смешно. — Я и не шутил, — ответил Бобби. — А теперь давайте найдём, куда его пристроить, и уберёмся отсюда, пока не объявилась Бритта. Все комнаты были обставлены в буйном контрасте с викторианской архитектурой — в том, что Эрни называл интерьером «чтобы мать завопила». По сути, это был насыщенный юго-западный стиль. Стулья из сосны, мебель из ветвей, яркие настенные навахские ткани, навахские ковры, красивые пледы Pendleton, переброшенные через подлокотники кресел и диванов на случай прохладных ночей, ярко раскрашенные трастеро с распахнутыми дверцами, где были выставлены коллекции медных и латунных пепельниц в виде ковбойских шляп, керамика пуэбло, поразительное разнообразие фигурных серебряных застёжек для галстуков боло и многое другое. В конце концов они вернулись в гостиную, где красивое эркерное окно со скошенными стеклянными стёклами выходило на переднее крыльцо. Они оставили откинутой вверх крышку сиденья у окна, открыв двухфутовое пространство для хранения — более чем достаточное, чтобы уместить тело. Эрни специально заказал портьеры из одеял Beacon с паниндейскими геометрическими узорами, и Ребекка стянула их шнуром. Бобби и Спенсер принесли из спальни несколько одеял, чтобы выстлать это место. Когда они перенесли туда своего обмякшего амиго из кабинета и уложили в ящик под сиденьем у окна, Спенсер сказал: — Надеюсь, он сможет там дышать. — Он не дышит, — напомнила Ребекка. — Жизненных признаков нет. — Но если он вернётся и очнётся, пока нас не будет, ему ведь понадобится дышать. — Это же не герметичное пространство, — сказал Бобби. — Да и вообще, он просто поднимет крышку и выберется. Спенсер поморщился. Морщиться он умел очень хорошо. Он усердно упражнялся в этом искусстве. Это было одно из немногих выражений лица, которое на вернисажах производило впечатление на богатых коллекционеров и убеждало их, что перед ними творческая сила, с которой следует считаться. — Когда я ехал сюда из Чикаго, мне и в голову не приходило, что придётся таскать беднягу Эрни с места на место, лишь бы он не попал в руки гробовщика. — А по-моему, именно такого я и ожидал, — возразил Бобби. — Разве тебе это не напоминает старые добрые времена? Я чувствую себя так, будто мне снова четырнадцать, хоть и не понимаю почему. — Что дальше? — спросил Спенсер. — Не думаю, что это зависит от нас. У меня ощущение, что дерьмо и дальше будет валиться на нас с той же скоростью, с какой мы успеваем с ним справляться. Так что, ради бога, не впадай в состояние фуги и не начинай писать то, чего сам не понимаешь. — Чтобы это случилось, я должен быть у себя в мастерской, с кистью в руке. Да и то не все