ы уважать длительную муку Спенсера. Читал ли Буч хоть одну из этих книг или видел ли хоть один из этих сериалов — неизвестно, однако, по-видимому, в нём всё же хватало проницательности и сострадания, чтобы приблизительно понять психологию человека, вломившегося в его палату с такой необычной привязанностью к собственной шляпе. — Я забыл, что такую шляпу носил Рокки Бальбоа. А теперь вот подумал — да, много по-настоящему крутых ребят в кино носили шляпу вроде твоей. Забирай кресло. Озадаченный, Спенсер сказал: — Что? — Кресло. Ты же сказал, оно тебе нужно. Оно твоё. Даже если я сумею запихнуть в себя этот ужин, никуда я всё равно не поеду. С этим пальцем на ноге. Спенсер посмотрел на кресло, перевёл взгляд на Буча, затем на открытую дверь за его спиной, почувствовал, как лицо у него заливается краской, и сказал: — Спасибо. * * * Бобби прекрасно знал, через какие унижения проходил Спенсер ещё до того, как за ним окончательно закрепилось клеймо ботана и он нашёл себе сообщество среди амиго. Жизнь Спенсера была богата унижениями ещё до развода родителей, до того, как его мать, Анджелина, взяла себе имя Констанина, потому что именно так её звали в одной из прошлых инкарнаций, до того, как его отец женился на потной стриптизёрше Венере Порифере, выступавшей по вечерам в мужском клубе на шоссе штата, за городской чертой, где не существовало ни стыда, ни законов против непристойных представлений. И всё же, при всём понимании Бобби и при всей глубокой симпатии, которую он испытывал к Спенсеру, нетерпение заставило его сказать: — Какого чёрта Рембрандт так долго ищет инвалидное кресло в больнице? Он что, впал в состояние фуги и расписывает стену у реанимации фреской на тему терминальных заболеваний? Сидевшая на краю кровати, где Эрни уже лежал на спине в своей уличной одежде, Ребекка сказала: — Остынь, Шэмрок. Сейчас он придёт. Меряя палату шагами, Бобби сказал: — Сейчас сюда может прийти и санитар — забирать Эрни в подвал, в холодильник, до прихода похоронщика. Или, эй, может, по закону в таком случае требуется вскрытие, и коронер уже едет сюда. Будь это похоронщик, который накачает его консервантами, или коронер, который срежет верхушку черепа в поисках аневризмы, — для нашего мальчика это конец. Нам нужно убираться отсюда . — Мы вывезем его отсюда вовремя, — сказала Ребекка. — В больнице и без того руки полны живыми, которых надо поддерживать в живых. С мёртвыми они тоже имеют дело, но это не главный пункт их повестки. — Откуда такая уверенность? Я бы, будь я больничным администратором и вокруг валялись мертвецы, первым делом постарался бы вымести их к чёрту вон, чтобы сохранить репутацию заведения. — Ты что, забыл? Моя героиня в «Визге» была медсестрой. — Точно. Забыл. В финале, когда Джудифейс бензопилой отхватил руку тому копу, именно поэтому ты и знала, как спасти ему жизнь. — Так что слушайся меня и расслабься. Бобби продолжал ходить по палате, как нервная песчанка, мечущаяся по клетке. — Слушай, я не придираюсь. Да, это было уже на грани правдоподобия — как ты остановила ему кровь и как он не впал в шок, — но я всё ещё держался, всё ещё верил. Но вот после того, как ты убила Джудифейса — или решила, что убила, — когда ты потащила этого двухсотфунтового копа через кукурузное поле к шоссе, а он висел на тебе всем весом... Ребекка сказала: — Ах, как же я любила финальную музыку. Такая вдохновляющая. — Да, ладно, это правда. И я вполне верил, что ты его не бросишь и в себе силы найдёшь. Но вот в то, что он, потеряв столько крови и с отрубленной рукой, сумел держаться на ногах и пройти через всё это кукурузное поле, — нет, в это я не поверил. — Ну, титры шли долго, а режиссёр не хотел уходить в чёрный экран. Ему хотелось, чтобы зритель ждал ещё одного внезапного выпада, ну, может, мама Джудифейса с воплем выскочит из кукурузы мстить — задел на сиквел. А меня всегда беспокоило другое: что мы бросили там отрубленную руку. Моя героиня ведь медсестра, и, по-моему, она обязана была прихватить эту руку в надежде, что её можно будет пришить копу обратно. — Ты права, — сказал Бобби. — Я знаю, что права. — Тебе надо самой снимать кино. — Может, когда-нибудь. Спенсер с грохотом распахнул дверь, вкатил кресло через всю палату к кровати и сказал: — Не спрашивайте. * * * Санитар, явившийся забрать тело, похоронщик с помощником, мчащиеся к больнице в катафалке, возможно, коронер, который тоже уже едет сюда, чтобы поспорить с похоронщиком за право первым заняться покойником, и медсёстры, снующие из палаты в палату, — все эти люди могли серьёзно осложнить задачу: вывезти Эрни Хернишена на первый этаж и из больницы. Сыграв медсестру в трёх фильмах, Ребекка была вполне уверена, что сможет заболтать большинство медицинских работников. Но охранника больницы или уборщика ей играть не доводилось; если по дороге наружу они привлекут внимание кого-то такого — подозрительного типа с преувеличенным чувством собственной власти, — дело может принять неприятный оборот. Когда Эрни усадили в кресло и одели, он всё равно выглядел мёртвым даже для амиго, которые интуитивно знали, что он жив. Ребекка пустила в ход содержимое сумочки. Она слегка провела губной помадой по его бескровным губам и нанесла лёгкие мазки румян на щёки. С растрёпанными волосами, торчавшими вокруг головы колючим нимбом, он стал похож на клоуна, которого хватил инфаркт раньше, чем он успел закончить грим. Ребекка руками пригладила волосы амиго, как смогла, Спенсер пожертвовал делу свою шляпу, а Бобби снабдил Эрни солнечными очками. Наконец Эрни перестал выглядеть совсем уж мёртвым. Лишившись своей фирменной шляпы, Спенсер стал похож на не слишком одарённого подражателя самому себе. Художник вышел из палаты, чтобы вызвать лифт и задержать его кнопкой — в надежде, что, вопреки всем шансам, Эрни удастся вывезти отсюда без происшествий. Пока Спенсер выполнял свою часть задания, Бобби занял место позади кресла, положив руки на рукоятки, а Ребекка встала у двери палаты 340, одной рукой держась за ручку. За дверью ждал коридор третьего этажа — сцена. Она сказала: — Вези его спокойно. Не торопись. Мы не должны выглядеть так, будто спасаемся бегством. Я буду с ним разговаривать на ходу. Это наш дядя Ральф из Солт-Лейк-Сити. — Он не похож на Ральфа, — возразил Бобби. — Моё актёрское чутьё подсказывает: на Ральфов никто не смотрит дважды. — Из Солт-Лейк-Сити? — Услышав «Солт-Лейк-Сити», люди сразу думают о мормонах . А мормонам люди доверяют. Не услышишь ведь про мормона-грабителя банков, про бунтующих мормонов или мормона, расстрелявшего торговый центр. Ну всё, пошли. Ребекка распахнула дверь, и Бобби выкатил Эрни в коридор. Ребекка пошла слева от кресла. Пока что всё шло хорошо. Когда из палаты 335 вышла медсестра и направилась к ним, Ребекка положила руку на левое плечо Эрни, ласково похлопала его и сказала: — К понедельнику вы уже окрепнете и сможете вернуться в Солт-Лейк-Сити, дядя Ральф. Медсестра улыбнулась Бобби так, будто ей хотелось ему подмигнуть, но она твёрдо решила соблюдать профессиональные стандарты. Услышав «Солт-Лейк-Сити», она взглянула на Ребекку. — Nutrisystem работает. Мари Осмонд — просто прелесть. Я благодаря ей сбросила тридцать фунтов. — А кто нет? — сказала Ребекка. Пока медсестра шла дальше на север, а они — на юг, Бобби прибавил шагу. Когда Ребекка велела ему держаться непринуждённо, он ускорился ещё сильнее. В поворот к нише с лифтами Бобби влетел на такой скорости, что Ребекка уже почти ждала, как Эрни резко съедет набок, вывалится из кресла и растянется на полу. Но, словно он и в самом деле был мормоном, не склонным устраивать из себя зрелище, Эрни прошёл этот вираж, не уронив достоинства. В нише было четыре кабины. Спенсер стоял в третьей, прижав палец к кнопке «удерживать дверь». Бобби вкатил амиго Эрни в кабину, Ребекка вошла следом, и Спенсер нажал кнопку «закрыть дверь». — Мы не участвуем в гонках на инвалидных креслах, — напомнила Ребекка Бобби. — Ты же меня знаешь, — сказал он. — Мне надо двигаться. Когда я двигаюсь, я чувствую себя в безопасности. Чем быстрее и дальше я двигаюсь, тем безопаснее мне кажется. — Потому и пишешь о Вермонте, мотаясь по Боснии и Борнео. — Я не ездил на Борнео. Я ездил на Тонга. В Королевство Тонга. — Почему дверь не закрывается? — спросила она. Спенсер сказал: — Срабатывает задержка безопасности. Дверь закрылась. Когда кабина пошла вниз, Ребекка с облегчением вздохнула. Лифт остановился на втором этаже, двери разъехались, и перед ними оказался дожидавшийся входа охранник больницы в форме — именно та деталь, которая и нужна, чтобы поддерживать напряжение в любой сцене побега. Росту в нём было примерно шесть футов два дюйма, весу — около двухсот фунтов; тяжёлое лицо, голубые глаза, твёрдые, как мрамор, излучали подозрительность и наводили на мысль, что он проходил военную службу в такой опасной стране, что даже ядовитые змеи и зубастые хищники сбежали оттуда в страхе перед людьми, которые там всем заправляли. В кабину он вошёл с таким видом, что ни при каких обстоятельствах не годился бы для комической разрядки, и после ещё одной задержки безопасности двери снова закрылись. На правом бедре у охранника висел в кобуре пистолет. Пятнадцать лет назад ни одному больничному охраннику не выдали бы огнестрельное оружие. В те времена люди приходили в такие благородные заведения, чтобы вылечиться от болезни, подлататься после травмы или спастись от неминуемой смерти. Тогда охранники в основном нужны были, чтобы мягко усмирять наркоманов и пьяниц, чьи повреждения были недостаточно серьёзны, чтобы отбить у них охоту к буйному поведению. Но теперь, когда во множестве юрисдикций множество наркотиков узаконены и пожираются с жадностью, когда когда-то уважаемые и уравновешенные профессионалы вроде врачей и педагогов с той же вероятностью, что и кто угодно, разражаются неистовыми политическими тирадами в соцсетях, поощряющих идиотизм, когда даже молодые медсёстры с сильными феминистскими наклонностями выкладывают обнажённые фото, словно намекая, что их тяга заботиться простирается дальше ухода за хромыми и больными, — теперь никогда н