Ребекка закрыла крышку сиденья у окна и поморщилась, глядя на портьеры, — хотя и не так выразительно, как только что морщился по другому поводу Спенсер. — Может, Эрни и нужен весь этот антураж, чтобы сочинять свои песни, но для меня тут чересчур много вестерна. И я хочу есть. Спенсер предложил оставить прокатные машины у мотеля и поехать ужинать на его внедорожнике. — Как насчёт пиццерии «У Адорно»? Ребекка улыбнулась. — Прямо как в старые времена — если она ещё работает. — Судя по тому, что я видел, работает. В Мейпл-Гроуве мало что меняется. Глядя на закрытую крышку сиденья у окна, Бобби-Шэм услышал, как сам говорит необычайно мягким, совсем не свойственным ему тоном. В голосе его даже дрожало чувство. — Как-то неправильно оставлять его здесь одного. Каждый из этих амиго в какой-то мере закалился, пробиваясь к успеху в беспощадных мирах кино, искусства и литературы, где зависть была повальной болезнью, а вторая по распространённости причина карьерной смерти — удар в спину — уступала лишь первой: удару в грудь с улыбкой на лице. И поскольку Ребекка поднялась именно через жестокую киноиндустрию, она, конечно, была самой жёсткой и практичной из троих, а недавний приступ внезапного просветления заставил её осознать это с особенной остротой. Хотя она любила Эрни, в оценке их положения она была беспощадно прямой. — Каждый из нас был один с тех пор, как мы тогда разошлись, и каждый был один ещё до того, как мы вообще стали амиго. То, что один из нас сейчас один, — ничего нового. 15 Эрни один Когда медведи впадают в спячку, грезят ли они всю зиму напролёт? В наш век, когда нам твердят, что наука объяснила устройство вселенной и ответила на все главные вопросы, кажется, мы уж должны бы знать, видят ли медведи сны. Однако этим знанием мы не располагаем, потому что, увы, те бесстрашные учёные, которые отваживались забираться в берлоги косолапых, чтобы изучать их мозговую активность с помощью компактного переносного электроэнцефалографа на батарейках, никогда не заходили дальше того, чтобы выбрить небольшие участки на коже головы спящего объекта и прикрепить туда электроды проводящей пастой. Прежде чем удаётся снять пригодные показания, происходит либо свирепое растерзание, либо расчленение, либо потрошение с особым усердием — а то и всё сразу. Да и с самим электроэнцефалографом тоже ничего хорошего не случается. Можно было бы предположить, что спящего медведя следовало бы усыпить мощным седативным средством, введённым на расстоянии из ружья для шприц-дротиков. Любой компетентный учёный отверг бы такую мысль с презрением, если не с обжигающим негодованием, и совершенно справедливо. Спячка — состояние естественное , в которое медведи впадают сами собой, тогда как седация — состояние неестественное . Если бы медведю ввели значительную дозу золпидема или залеплона, а затем наблюдали бы мозговые паттерны, указывающие на сновидения, это ничего бы не доказало относительно того, видит ли животное сны во время естественной спячки. Эти жизненно важные сведения будут добыты лишь тогда, когда какому-нибудь счастливчику-учёному попадётся особенно крепко спящий медведь, а для этого, вполне возможно, придётся принести в жертву ещё немало высокообразованных людей, прежде чем найдётся нужный медведь. Это подводит нас к очевидному вопросу: «А как насчёт червей?» Недавно учёные обнаружили во льдах Арктики длинных бледных червей, которые находились в неподвижном состоянии тысячи лет. Когда их разморозили, они вернулись к жизни — столь же бодрые и любознательные, как современные черви, не перенёсшие подобного испытания. Видели ли эти впавшие в спячку черви сны на протяжении тех столетий? Какие захватывающие фантазии могли им сниться во сне? Учёные очень хотели бы это узнать, но им мешает то обстоятельство, что мозг у этих червей настолько мал, что электроэнцефалографа с настолько крошечными электродами, чтобы их можно было надёжно закрепить там, где нужно, ещё не изобрели. И вдобавок остаётся проблема: как определить, с какого конца у червя голова, если она вообще у него есть. Если вопрос о том, снятся ли сны медведям и червям во время спячки, остаётся без ответа — а это так и есть, — то мы и надеяться не можем узнать, видел ли Эрни Хернишен сны, пребывая в анабиозе, спелёнутый в пространстве под крышкой сиденья у окна. Мы могли бы строить догадки, но без всякой пользы. Что можно сказать наверняка: после того как трое амиго ушли, в доме некоторое время стояла тишина. Не безмолвие, заметьте, потому что даже покинутые дома издают тихие звуки. Скрип и потрескивание дерева, которое то расширяется, то сжимается. Стук пузырька воздуха, пробирающегося по трубам. Включающийся и выключающийся мотор холодильника. Когда же раздался более громкий шум, это был какой-то странный хлюпающий звук в сочетании с тем, что могло быть предсмертным давящимся сипением человека, у которого в дыхательном горле застрял плохо пережёванный кусок говядины, а ещё всё это перемежалось металлической трелью сверчка или другого насекомого. Каков бы ни был источник этого бульканья и чавканья, никакого крика бедствия ему не сопутствовало, хотя, казалось бы, должен был. Это возмущение покоя продвигалось из кухни по коридору в гостиную. Крышка сиденья у окна издала характерный звук, когда её подняли, после чего на пару минут воцарилась задумчивая тишина, нарушаемая лишь краткими всплесками насекомоподобного вибрато. Не было слышно ни шипения, ни вздоха, ни вдоха, ни выдоха. А затем послышались звуки, совершенно недвусмысленно указывавшие на то, что какой-то неловкий человек пытается извлечь нечто весьма тяжёлое изнутри сиденья у окна. Крышка захлопнулась с глухим стуком. Эта своеобразная и неприятная смесь хлюпанья, давящегося сипения и трели удалилась через гостиную, дальше по нижнему коридору и в кухню, пока некая загадочная особа переносила свою ношу в неизвестное логово с целью, без сомнения, нечестивой.

Часть вторая